Ирина Дегтярева - Степной ветер

– Па-ап… – шепотом позвал он.

Отец лежал к нему спиной и дышал сонно, но еще не всхрапывал, как обычно.

– Что тебе? – Спина зашевелилась.

Свет из окна от уличного фонаря проникал в комнату, и Мишка видел, как отец сдвинул лопатки.

– А если я стану художником?

С хрустом в костях отец повернулся, и его глаза блеснули в слабом фонарном свете.

– Ты этого хочешь или спрашиваешь просто так, из праздного любопытства? Или ты решил, что если соберешься в художники, то не надо учить английский? Спешу тебя разочаровать: английский понадобится везде.

– Я не из-за английского, – пробурчал Потапыч в подушку.

– Мне по большому счету все равно, кем ты станешь, главное, чтобы ты был человеком хорошим. Родных не забывал, зарабатывал так, чтобы хватало на жизнь. Хотя художники, кажется, приличными заработками похвастаться не могут. Удастся картину продать – отлично, а нет – зубы на полку.

Мишка фыркнул.

– Зря смеешься. И детям твоим будет не до смеха. Придет к тебе сын или дочка, попросят денежку на мороженое или вон точилку в виде вертолета, а ты им фигу с маслом, вернее, фигу, нарисованную маслом, – дескать, полюбуйтесь, детки, что я намалевал, этим и сыты будете… Так сказать, духовной пищей.

– У меня… дети? – Мишка мечтательно завозился под простыней, представляя своих детей. – Сначала жену надо найти.

– Все-то ты знаешь!

– А я не женюсь! Не хочу. Вон как у тебя вышло. Детей не будет, никто деньги требовать не станет. Экономия.

– Ну знаешь, экономист сопливый! Не вздумай меня без внуков оставить. Ишь чего выдумал! – насмешливым голосом сказал отец и потянулся. – Давай спать, жених! Рано тебе еще об этом думать.

– Да я же не про жену… Если, как ты говоришь, художники такие несчастные, голодные, почему они все-таки есть? Идут же учиться…

– Ты, брат, сказанул! Идут-то многие, а талант у единиц. Да и талантливые не всегда могут достичь многого. Бывает, что картина – мазня мазней, что называется, ни уму ни сердцу, а ее покупают за миллионы. А бывает наоборот: картина прекрасная, но художник умирает в нищете. И признают его только после смерти.

– У меня нет таланта? – с чуть заметной тревогой спросил Мишка.

– А бог его знает. Я в этом не силен. Надо показать кому-нибудь твои картинки. По рисованию у тебя ведь пятерка?

– Ага! – гордо согласился он.

– Английский вот подкачал… – вздохнул отец.

– Зачем все время напоминать? – Потапыч отвернулся от отца.

– Это мой отцовский долг. Спи давай.

– Нет, вот ты мне скажи… – Мишка повернулся обратно. – Ты же всегда говорил, что американцы – наши враги. Как это?.. – Мишка замялся и вспомнил: – Вероятный противник. Супостат. Мне их язык, может, неприятно изучать.

– Все сказал? Демагог! Будешь изучать как миленький.

Они отвернулись друг от друга и громко засопели, недовольные, Мишка – отцом, а отец – Мишкой.

Утром собирались молча. Петр Михайлович мыл посуду, мыслями он был уже на конезаводе. Мишка с утра, как всегда, ходил мрачный да и дулся за вчерашний разговор. Квартира казалась клеткой по сравнению с домом, хоть и там в их владениях находились всего две комнаты и терраса. Но воля была сразу за дверью. Только четыре ступеньки крыльца отделяли от пыльной улицы, втекающей в степь, в бесконечный солнечный жар, разгоняемый волнами ветра.

Дома солнце, ничем не сдерживаемое, не закрытое высотками, освещало всё и всех, выбеливало до чистоты и прогревало за день до основания, до сердцевины.

Степь и простор чувствовали и лошади, вдруг весело всхрапывающие в конюшне около дома, с любопытством высовывающие морды из стойл, втягивающие ноздрями воздух, напоенный ароматами вкусных и в то же время горьких трав. Они рвались туда, в степь, в ночь. Даже престарелая Маргоша топорщила дряблые уши и слушала ночную жизнь степи, шуршащую, шепчущую, таинственную. Ночь накрывала землю звездным куполом, и звезды, как паучки, то и дело слетали вниз на серебряных нитях, падали, оставляя за собой мгновенно исчезающий след…

Мишка присел к окну и через решетку смотрел на мглистое из-за смога городское небо, а видел то, другое, к которому привык за недолгую сознательную жизнь, – чистое, продутое свежими ветрами, раскаленное от жара. Оно излучало этот жар на благодарную, отзывчивую на тепло землю, распаханную на прямоугольники пашен, на квадратики садов; оно гляделось в речную ленту, словно прикидывало, как заплести ее в свои пышные облачные кудри.

– Потапыч! Я уже третий раз зову. Мечтатель! Марш в машину! Тетка позвонила, велела кое-какие продукты купить, благо, я сумку-холодильник захватил. Так что живем! Да и ботинки тебе нужны. – Отец возвел к потолку васильковые глаза. – Хотя какие сейчас ботинки? Жарко на них смотреть, не то что мерить. И вырастешь до осени.