Ирина Дегтярева - Степной ветер

Песни начинали петь, да так, что многие женщины доставали платочки и ими то слёзы утирали, то размахивали, пританцовывая, в зависимости от того, какая песня звучала – грустная или веселая.

– Пап, а Сашка с отцом приедут? Они не звонили?

– Собирались, – откликнулся отец. – А что, мало один шалишь, хочешь с Сашкой дом взорвать? Он твоего поля ягода. Только Пашка с ним не церемонится, как я с тобой.

– Пап, – проигнорировал намек Мишка, – а вот я когда вырасту, ты меня из дома не выгонишь?

– Зачем это я буду тебя гнать? – Отец возник в дверном проеме. – Столько лет терпеть твои выходки и когда наконец ты в разум войдешь, сможешь за мной, стариком, ухаживать, я тебя гнать стану? Почему? Сам женишься и бросишь меня.

– Я не брошу, – серьезно из темноты сказал Мишка. – Деда Мирона ты ведь не бросаешь. Он так доволен был твоими покупками. Колбасу ел.

– Это наш постящийся?! – усмехнулся отец. – А почему ты боишься из дома уехать?

– Мне здесь хорошо. Правда, не выгонишь? – повторил вопрос Мишка.

– Ну что за глупости! Живи себе сколько хочешь. Ведь это и твой дом! Работать будешь на конезаводе или в городе. Смотря какую профессию выберешь.

Мишка откинулся на подушку и стал мечтательно глядеть в потолок, который из-за белизны словно мерцал в темноте. Так незаметно для себя и уснул.

Новая красная футболка казалась жесткой и горячей после глажки. Темно-зеленые шорты были чуть велики.

Утро началось с пряток. Мишка в новой одежде забился в куст жасмина и затих, чтобы его не нашли и не заставили ехать на свидание к матери. Но Ленка выдала его тайник, и отец, свесившись с крыльца, ловко выудил оттуда сына, схватив его под мышки.

– Потапыч, не озоруй! – урезонил он его. – Надо ехать.

И вот потекла дорога до города – долгая, пыльная, трясучая. Сначала Мишка еще высовывался в окно, потом нахохлился и тихо сидел на заднем сиденье.

– Сейчас сразу к ней, не заезжая домой, – решил отец, поглядывая на Потапыча через зеркало заднего вида. – Договорились в кафе недалеко от книжного. Потом зайдем в магазин, купим все к школе. Ты же любишь покупки делать?

Мишка, насупленный, молчал.

Четыре с лишним часа тряской дороги измотали обоих и, когда подъехали к кафе «Ивушка», друг на друга не смотрели, готовились к неприятной встрече.

Мишкина мать ждала их на скамейке под огромной плакучей ивой, в честь которой назвали кафе. Невысокая женщина, довольно стройная, в бежевом платье без рукавов и с прямоугольным вырезом на груди. В красных, чуть стоптанных туфлях на невысоком каблуке. Синие, слегка припухшие глаза смотрели вяло и равнодушно. Крашенные в желтый цвет волосы были небрежно заколоты на затылке в рассыпавшийся пучок.

– Что так долго? – высоким голосом спросила она.

– Как дорога, – безучастно ответил Петр Михайлович.

«Даже не поздоровалась», – зло подумал Мишка, глядя на нее сбоку. Его она вроде и не заметила.

– Пойдем в кафе. Жарко. Мы почти пять часов ехали. Нам надо перекусить.

– Почему он такой лохматый? Руки все ободраны. Ты плохо за ним смотришь.

Она попыталась взять Мишку за руку, чтобы посмотреть его ссадины. Он так дернулся, будто его змея укусила.

– Отчего он такой дикий? Без присмотра бегает? И все по солнцу? Весь черный.

Они сели за столик. Отец попросил официантку принести мороженое и «Тархун». Мишка любил этот зеленый газированный напиток со странным, лекарственным запахом.

– Слушай, а он вообще нормальный? – Она посмотрела на Мишку, как на пустое место. – Его надо врачу показать, психиатру.

Потапыч приоткрыл было рот, чтобы высказать, что он о ней думает и к какому врачу ее саму надо отвести. Но отец легонько толкнул его под столом и покачал головой.

– У него имя есть, – спокойно напомнил бывшей жене Петр Михайлович. – Это во-первых, а во-вторых, он нормальнее многих, которым действительно необходимо общение с психиатром, а еще лучше с наркологом.

– Я не пью! Ты нарочно придумал это, чтобы отнять у меня ребенка!

– Не кричи, – тихим голосом попросил Петр Михайлович. – Я на днях разговаривал по телефону с Виталиком. Он сообщил, что ты недавно из запоя вышла и на работе появилась.

– Это ложь! – зашипела она придушенным голосом. – Я болела.

– Знаем мы твою болезнь.

– Зачем ты при ребенке так говоришь? Ты настраиваешь его против меня.