Софья Могилевская - Крепостные королевны

— Девки, в репетишную комнату собирайтесь! Да чтобы мне поживее…

И кинула в самый раз подоспевшей Верке разного — розового, голубого, полосатого, малинового, блестящего…

Вот тут-то на глазах изумленной Дуни и началось превращение. Такое вдруг в горнице произошло чародейство, что Дуня, позабыв о своей обиде, лишь глаза таращила, боясь чего-нибудь упустить.

Еще вчера вечером девчонки намотали волосы на мокрые тряпичные жгуты. А намотав, стали такими, что Дуня только диву давалась. Незаметно фыркая в кулак, боялась одного: как бы ей не расхохотаться во весь голос да не обидеть смехом девчонок. А они этим занимались усердно, будто делалась не пустяковая работа, а что-то нужное и важное, без чего им не обойтись. Даже раскрасавица Василиса превратилась в чучело гороховое. Зачем они такое над собой сотворили, Дуня понять не могла. Спросить постеснялась.

Перво-наперво, как от стола поднялись, все четверо схватились разматывать волосы со жгутов. И тут-то Дуня увидела, что волосы у них стали вроде как у белеховской барышни. Завились кудрями и повисли вдоль щек. А косы каждая закрутила себе высоко на темечке. Прелесть, да и только! А уж от Василисы глаз не отведешь. Королевна…

Но дальше-то пошло еще завлекательнее.

Взбив повыше волосы, девчонки давай разбирать одежку, принесенную Матреной Сидоровной. Тут у них не только спор, вроде бы и драка затеялась.

— Мой корсаж! — кричит Верка и к себе тянет. А Ульяша ей:

— Не трожь! Этот мне в самый раз!

Но ни той, ни другой зеленый корсаж не достался. Василиса к себе дернула. Верку отпихнула, Ульяшу — бац! — со всего маху по щеке.

— На тебе, на толстой дуре, этот не затянется…

Наконец разобрались. И увидала Дуня, что каждая девчонка, кроме тряпья, взяла для себя какую-то невиданную штуку. Клетка не клетка, а что — не поймешь! Какие-то палочки, между собой связанные, холстиной обтянутые. Зачем? К чему?

Не вытерпев, Дуня спросила:

— А их куда?

Верка тут же напялила клетку из палочек себе на голову.

— Вот куда!

И, засмеявшись, показала Дуне язык:

— Это чтобы мы, чего доброго, не кусались… Намордник на собаках видела?

Дуня засмеялась:

— Ой, брешешь!

Фрося, улыбнувшись Дуне, объяснила:

— Их, Дуня, фижмами зовут. Чтобы юбки пошире держались. Глянь!

Она показала на Василису. Василиса эти самые фижмы уже пристраивала вокруг талии, крепко-накрепко привязывала их тесемками. Потом надела на себя корсаж светло-зеленого атласа и подошла к Дуне. Приказала:

— Затяни… Покрепче!

Однако с этим делом Дуня справиться не сумела. И Василиса, отойдя от нее, с презрением бросила через плечо:

— Что с тебя взять…

Она подозвала Фросю. Та ловко и быстро зашнуровала и затянула на ней атласный корсаж, и стала после этого Василиса тоненькой-тоненькой. Похожая на стрекозу с изумрудными крылышками… Ах какая!

На других девчонок Дуня и не глядела, а только все на Василису да на Василису…

Еще раньше Василиса натянула на ноги чулки. Не какие-нибудь, а беленькие, шелковые. Обулась в туфельки на красных каблучках. А потом поверх этих фижм (ох, язык сломаешь о такое слово!) накинула одну пышную юбку, другую еще пышнее, и поверх этих двух — самую главную — легкую, кисейную, нежно-розовую, усыпанную алыми цветочками.

У Дуни голова кругом пошла от этакой красоты.

Да и не только Василиса, остальные девочки тоже стали на себя непохожими. Все четверо с голыми плечиками! С голыми шейками! С высокими прическами. И каждая — в туфельках на каблучках!

Вдруг Дуня всполошилась — а она-то глупая, чего рот разинула? Почему не наряжается? Ведь и ей надобно со всеми идти в эту… как называется? Ну, в репетишную, что ли, комнату… Сейчас она наденет свой сарафан с золотенькими пуговками, который крестная подарила ей в день отъезда из Белехова. Вот и поглядят на нее девчонки. Вот и она будет не хуже их!

Дуня проворно развязала узел, все еще лежавший на полу возле дверей. Достала из него сарафан. Потрясла его, чтобы распрямился, разгладился. Звякнули, ударившись одна о другую, медные пуговки. От их звона у Дуни и сладко и грустно защемило сердце — сразу вспомнились и покинутый ею дом, и братики, и мать, и старая бабка. И тот вечер, когда, не зная устали, плясала и пела она в господском саду. А потом бежала домой, глядя на высокую яркую звезду… Все это мелькнуло, пронеслось в ее мыслях неясно, зыбко, будто в тумане.

Торопясь, чтобы догнать уже почти готовых девочек, Дуня накинула на себя голубой сарафан и скорее взялась переплетать косу. Ох, господи, да куда же лента-то лазоревая задевалась?