Софья Могилевская - Крепостные королевны

— Нет, — снова ответила Дуня, запамятовав сейчас, что и песни она умеет петь.

— Так на кой же ты сюда пригнана? — спросила девочка и сощурила длинные ресницы, отчего глаза у нее стали как два бездонных зеленых озерца среди темных кустов. — Красоты в тебе тоже нет…

— Не ведаю, — тихо ответила Дуня.

Уж чего-чего, а этого-то она и вправду не ведала. Зачем ее привезли из Белехова в Пухово? Зачем привели сюда, в этот флигель? Останется ли она тут или ее еще куда денут? Ничего она не знала, кроме одного: приказали ей — и вот она здесь. Никому не должна перечить, ни с кем не смеет спорить. Так ей перед отъездом наказывала мать. «Дитятко, мое дитятко… — шептала она, обливаясь слезами и прижимая к себе Дуню. — Помни, доченька, подневольные мы…»

У девочки с зелеными глазами насмешливо изогнулись губы. С равнодушным видом отвернувшись от Дуни, она опять взялась за кашу, еще дальше отставя загнутый колечком белый мизинчик.

А чернявая Верка принесла Дуне ложку. Сделала глубокий поклон, согнувшись в поясе, помотала одной рукой возле пола и протянула ей ложку с выщербленными краями. Старую-престарую.

— Получай, какую просила — из чистого золота!

— Спасибочки, — ответила на это Дуня и тоже, вместе с другими, стала из миски черпать кашу. Каша была вкусная. Такой масленой у себя дома Дуне есть не приходилось. К тому же была она шибко голодная.

— Тебя как звать? — спросила девочка, которая рядом сидела. Дуня назвала свое имя.

— А меня Фросей зовут, — сказала девочка. — А вот ее, — она показала на шуструю девочку, — ее — Верой.

Дуня кивнула головой:

— Знаю…

— А эту, — Фрося глянула на толстуху, которая за обе щеки жадно уписывала кашу, — ее Ульяшей величаем.

Дуня вопросительно посмотрела на четвертую девочку, на ту, которая приворожила ее зелеными глазами.

— Василиса… — на Дунин вопросительный взгляд ответила Фрося.

«И у нас в Белехове есть девчонка, Василисой звать, — подумала Дуня. — Да разве этой ровня? Куда там…»

Утром снова была каша с конопляным маслом. За стол сели, как вчера. На одной скамье — Ульяша рядом с Веркой. Напротив — они трое: Василиса, Фрося и Дуняша.

За ночь Дуня еще больше проголодалась. Утром, чуть проснувшись, сразу стала о каше думать. Представила себе, какая нынче будет: чтобы жирная была, чтобы сверху на ней расплылся масляный прудок, а из него чтобы желтые ручейки побежали…

Дома лишь по большим праздникам каша маслом сдабривалась. Да разве так? Матушка чуток помаслит, только чтобы запах слышался, потом поглядит на склянку с маслом, вздохнет да и приберет до следующего праздника.

И сейчас, не успела Дуня сесть за стол, как живехонько перекрестила лоб и схватилась за вчерашнюю деревянную ложку с обкусанными краями. Зачерпнула полным-полну и — в рот. Да так подгадала, чтобы было побольше масла.

Но она и глотка не сделала — на нее сверкнули зеленые глаза Василисы, и злой голос процедил:

— Заруби себе на носу… Вперед моего чтобы не сметь соваться! — и хлопнула Дуню ложкой по лбу.

От стыда Дуня залилась огненным румянцем. Не только щеки — шею и плечи опалило пламенем. Каша остановилась у нее поперек горла. Она поперхнулась и до слез закашлялась.

Ульяша, тыча в нее пальцем, загоготала:

— У-у-у-у — жадина!

Дуня низко опустила голову, горячая слеза капнула ей на руку.

— Ты-то чего суешься? — накинулась на Ульяшу Фрося. — Уж чья бы корова мычала, твоя бы молчала. Жаднее тебя на белом свете нет…

С укором посмотрев на Василису, Фрося тихо сказала ей:

— Чего ты, Васюта? Право слово, зря… Порядков-то она наших еще не знает. Как обухом по голове ее тяпнула.

— Вот и будет знать, — ответила Василиса и, оттопыря белый пальчик, не торопясь принялась за еду.

В Веркиных глазах заискрились смешинки, хотела было и она подкинуть чего-нибудь своего, озорного, но, покосившись на Дуню, смолчала. Не умела она бить лежачего.

А у Дуни одна за другой по щекам быстро-быстро скатывались слезы, и, глотая их, горькие, соленые, сидела она, низко свесив голову.

Фрося ей нашептывала:

— Ты — ладно… Ты ешь, и все! Она у нас старшая, первая начинает. Ты это наперед знай, а сейчас ешь.

Но Дуня к каше больше не притронулась. Из-за стола вышла голоднее, чем была. Да голод-то что… Сильнее голода скребло по сердцу — как Василиса будет на нее глядеть? Неужто тоже сочтет жадиной? А жадной она, Дуня, сроду не была.

Только управились с кашей, дверь с размаху отворилась, и Матрена Сидоровна, поперек себя шире, вкатилась в горницу. На руках ворох одежды.