Выбрался в лес, сел на пень, а в глазах молодое улыбчатое лицо с рассеченной щекой. «Как же я так?—горько спрашивал себя Артемка.— Как же это я? Вора придумал! Какие у нас воры? Отродясь их не было в деревне. Это Спирька все спутал. Послушал дурака...»
Уже стемнело, а Артемка все сидел и сидел в безмолвном лесу: ни сил, ни смелости не хватало возвратиться домой. Там, конечно, уже обо всем знали. Знали и то, что это он, Артемка, привел Филимоновых к гусевской бане...
Наконец поднялся, медленно побрел к селу. Дома, избегая глядеть на мать, на Лагожу, разделся, умылся.
Мать спросила, будет ли Артемка есть. Он не ответил. Присел в темном углу. Лагожа и мать — задумчивые. Лагожа непривычно молчалив. «Хоть бы поругали или поколотили, что ли...»
Лагожа молча встал и неторопливо принялся укладывать свою котомку. Мать с сожалением вздохнула:
— Может, пожили бы? Торопиться-то некуда.
— Пойду. Дела есть... Выдрина звала, да и Черниченкова...
Он увязал котомку, приподнял рукой за ремешок, встряхнул. Видимо, остался доволен укладкой — осторожно положил котомку на лавку. Сам присел, закурил, сказал тихо:
— Избили парня-то в каталажке. Крепко. А он молчит: «Кто, откуда, зачем?» Те бесятся, а он смеется. Кузьма в лицо-то признает, а фамилии не знает...
Мать снова вздохнула:
— Жалко. Молодой. Идет по улице, шутит. Говорит: «Ничего, бабоньки, скоро на вороном к вам прискачу. На гармони поиграю. Меня пуля,— говорит,— не берет, не то что эти мироеды»,— и кивает на Филимоновых. А они, как псы цепные, так и кидаются с кулаками...
Артемка сидит как каменный, будто в нем застыли и кровь, и мысль: не моргнет, не шевельнется.
Надломилось что-то в сердце. Заплакать бы—нету слез, броситься к матери, чтобы приласкала, простила,— не может. Оправдаться нечем. Лег спать подавленный, разбитый, а утром встал чуть свет. Бесцельно бродил по лесу, побывал на реке, но ничто теперь не трогало Артемку: ни солнце, ни птицы, ни лес, ни тихая речка Черемшанка. Вся радость осталась позади, всю ее унес вчерашний проклятый день.
Побывал у волостной управы, надеясь узнать что-нибудь о парне. Долго бродил возле крыльца. Вдруг из дверей выскочил Пронька. Не ждал такой встречи — чуть растерялся.
Стояли и смотрели друг на друга. Наконец Пронька, мотнув рыжей копной, усмехнулся:
— А ничего я тебе харю-то разукрасил. Разноцветная.
Артемка промолчал, только напрягся весь, как пружина. И снова увидел Пронька его глаза, темные, холодные, немигающие. Опять, как тогда, в сердце шевельнулась робость.
— Что вылупился? Или еще хочешь? — уже без улыбки бросил Драный, хотя драться второй раз с Артемкой совсем не хотелось.
Артемке же было так горько, так тяжело, что он, к удивлению, рад был подраться: может, одна боль другую снимет. И Артемка решительно шагнул к Проньке:
— Давай.
Пронька смерил прищуренным глазом своего врага, потом, словно нехотя, бросил:
— Скажи спасибо, что недосуг мне, а то бы...— И, не досказав фразы, круто повернулся, пошел прочь.
Артемка проводил Драного взглядом до угла и тоже пошел к дому. Его боевой пыл угас, и на душе снова стало тяжко и пакостно.
Зазвонили колокола. По улицам к площади тянулись люди к обедне. Был воскресный день. Неожиданно лицом к лицу встретился с Филимоновыми. Все они были по-праздничному разодеты. На Мотьке красовалось новое пальто, на ногах желтые сапоги с галошами. Филимонов остановился, разулыбался Артемке:
— Молодец, парень. Помог бандита изловить. Вечерком зайди — целковый подарю...
Эти слова словно плетью стеганули Артемку. Он согнулся и бросился вдоль улицы. У Спирькиной избы остановился, но не зашел, а окольным путем, огородами, пробрался к бане, без цели, просто так. Постоял минуту, вспоминая вчерашнее, тихо открыл дверь. «Вон там, видно, спал, под полком. От беляков, должно, убегал... Лицо-то бледное, худое. Не ел, поди, устал, а тут в тепле да в полутьме и сморило...»
Артемка заглянул под полок, и вдруг — что это? — в дальнем углу тускло блеснула какая-то полоска. Он полез туда, схватил полоску, и сердце замерло: «Револьвер! Не заметили Филимоновы».
Это был небольшой никелированный браунинг.
Артемка торопливо осмотрел его, удивился, что револьвер такой маленький и блестит, как зеркало. Однако раздумывать было не время. Сунув браунинг в карман, он тем же окольным путем помчался домой.
Теперь Артемкины мысли потекли по-другому. «А что, если ворваться в каталажку, перестрелять колчаковцев и выпустить парня?» Но тут же пришлось отказаться от этого плана: разве всех перестреляешь? Схватят, убьют. «А может...» Но когда Артемка вошел в избу, и эти мечты рухнули : мать сообщила, что парня только что двое белогвардейцев повезли в Камень.
Читать дальше