А через минуту уже мчался назад, подпрыгивая, как молодой телок, кричал:
— Едут, едут!
Первая тройка на всем скаку остановилась возле мужиков. На ходке во весь рост встал пьяный Филимонов, гаркнул:
— Здоров, сельчане! А ну, подходите, выпейте за здоровье мово сынка, Григорий Елистратьича!
Григорий Елистратьич, бледный от перепоя, откинулся на спинку сиденья, скучно разглядывал мужиков, силясь улыбаться. Рядом сидел Мотька и держал меж колен братову шашку в ножнах. Он прямо-таки раздулся от важности и гордости.
Артемка засмеялся:
— Енерал!
Между тем мужики неторопливо подходили к ходку, где Елистрат Филимонов щедро наливал из огромной бутыли самогон. Пили по очереди, с чувством крякали:
— С приездом, Григорь Елистратьич!
— Здравия желаем, Григорь Елистратьич!
— Живи на радость родителев своих и нас не забижай!..
А Филимонов пьяно орал:
— Пей — не робей! Кому надо — ишо подам! Не жалко, потому как радость большая.
Мужики пили, пил и сам Филимонов, пил и Григорий Елистратьич, пил Кузьма, пили гости, которые, оставив свои ходки, сошлись сюда.
— А вы, бабы, чего жметесь к забору? — снова закричал Филимонов.— Аль брезгуете?
Среди женщин пробежал смешок смущения, нерешительности. Но вот вышла бойкая, разбитная Любаха Выдрина, крепкая, статная солдатка.
— Идем, бабоньки. Грех не выпить за... Гришаню...— и засмеялась звонко, весело.
И женщины со смехом и шутками окружили ходок.
Одна лишь Артемкина мать торопливо пошла к своей калитке: пить за здоровье Гришани Филимонова ей нужды не было.
Филимонов вдруг тяжело встал, едва держась на ногах, багровый, всклокоченный, со сбитой на сторону широкой бородищей. Его рачьи глаза остановились на спине женщины.
— Ты что ж это, Ефросинья? — недобрым голосом выкрикнул он.— Али гнушаешься нами?
Мать обернулась, остановилась:
— Не пью я, Листрат Иваныч... Извиняй, за ради бога...
— А ты пей. Пей, коли я желаю! За честь прими.
Толпа попритихла. Бабы с тревогой смотрели то на Ефросинью, то на Филимонова. Мужики как-то неловко переминались с ноги на ногу.
Сердце у Артемки похолодело в предчувствии недоброго. Подбежал к матери:
— Идем домой!..
Мать не двигалась.
— Слышь, Ефросинья,— угрожающе прохрипел Филимонов,— нехорошо будет. Гляди, как бы твоя гордость о мою не сломалась. Аль думаешь, попритихла, так забыли мы семнадцатый да твово Степку-бандита? Не-ет, не забыли! А коли живешь ты на свете — наша милость в том...
— Так ее, так! — крикнул сухой костистый Федот Лыков.— Давно их под корень нужно, чтобы знали свое место.
Артемка испугался за мать — еще ударят. Встал впереди, чтобы хоть как-нибудь защитить, крикнул звонко, зло:
— Чего пристали? Мы же к вам не лезем!
У Филимонова лицо перекосилось.
— Видал?! — обратился он к окружающим.— Видал, шшенок-то каков?
— Эй, Листрат Иваныч,— выкрикнула Любаха Выдрина,— не порть праздника!
Она подбежала к Ефросинье, шепнула:
— Не кличь беду.— А потом громко, весело:— А ну, идем, Фрося. Чай, от стакашка не опьянеешь,— и потащила мать, хохоча на всю улицу.
Мать подошла, несмело протянула руку, но Филимонов рявкнул:
— Теперя не дам! Теперя кукиш тебе. Теперя ты домой меня на руках понесешь! — Рванул на себе косоворотку, провыл страшно: —У-у! Душу, поганка, растравила.
Мать побледнела, беспомощно заоглядываласъ, словно ища защиты. Но мужики смущенно потупились, некоторые отступили от ходка.
— Ну, теперь заблажит Листрат,— сказал кто-то тихо.— Лучше от греха подальше.
Филимонов сорвал с головы картуз, отпнул бутыль так, что она перевернулась, из горлышка забулькал самогон.
— Гришка, хошь глянуть, как твово тятьку бабы на руках носят?
Артемка почему-то подумал, что Григорий Елистратьич заступится, отговорит отца, ведь офицер, в городах бывал, но Григорий Елистратьич мелко захохотал, встопорщив тонкие усики:
— Давай, батя. Любопытно. Не видывал еще!
Рачьи глаза Филимонова прошлись по лицам женщин. Остановились на Артемкиной матери.
— Ну что, понесешь, Фроська? Ай нет?
Мать не отвечала, сжав подрагивающие губы.
— Бабы, помогните ей — вам по овце кладу каждой.
Бабы ожили. Черниченкова даже засмеялась:
— Чего ж, можно... Берись, Ефросинья...
Филимонов вывалился из ходка, его подхватили и понесли. Толпа загоготала, двинулась вперед. Тронулись и кони. На одном из ходков яро заиграл гармонист. Григорий Елистратьич хохотал, еле выговаривая:
Читать дальше