Сфинкс - Паутина

Она стояла у дверей и созерцала развалившихся на ковре парней. Они уже успели скинуть жилеты и галстуки, расшвырять обувь — чей ботинок с большим шумом шмякнется о стену — и опорожнить бутылку, заев парой десятков тостов.

— Интересно, ты просил меня зайти, чтобы я довела вас до кроватей после пьянки? — спросила Лили у Малфоя, складывая руки на груди.

Скорпиус лениво поднял к глазам руку с часами — причем это была рука Джеймса — и долго смотрел на циферблат, видимо, считая:

— Ты шла из башни Гриффиндор ровно два часа и тринадцать минут. Пробки?

Лили прошла в комнату и села на пуфик, усмехаясь:

— Вообще-то у меня было собрание старост, и МакГонагалл чуть взглядом не убила того эльфа, что ворвался в кабинет с паническим выражением на лице, крича, что если он не передаст записку, его свяжут морским узлом и подвесят на Гремучей иве до Рождества.

— О! Он запомнил! — обрадовался Скорпиус, пытаясь сфокусировать взгляд на Лили. — Эй, Поттер, у эльфов, оказывается, есть мозг…

Лили и Малфой одновременно взглянули на Джеймса — тот сопел, прижав к себе подушку одной рукой, а в другой крепко держа пустую бутылку. Лили покачала головой, подошла и отняла у спящего брата его трофей. Тот что-то промычал, но не проснулся.

Лили села рядом с братом и смотрела, как Малфой, недолго думая, налил себе полный бокал из уже откупоренной бутылки и начал пить мелкими глотками.

— Скорпиус, пить в одиночестве — признак развращенности и предвестие алкоголизма, — усмехнулась девушка.

— Ну… Поттер же спит, с кем мне пить? — протянул он. — Ты же все равно не будешь.

— Почему ты так решил?

— Ну, ты же староста… Старосты всегда ведут себя примерно, не нарушают правила, пьют только сливочное пиво и тыквенный сок…

— Ты так говоришь, будто быть старостой — преступление.

— Быть старостой скучно. Никаких радостей жизни, ничего себе не позволяешь… Правила, правила, правила… — слизеринец поднес бокал к глазам и смотрел, как янтарная жидкость играет на фоне камина. — Вы же не можете даже пальчиком перейти черту…

— Почему не можем? — даже обиделась Лили.

— Не можете, конечно, — уверенно произнес Малфой, глядя на нее насмешливо. — Вам это…

Он не договорил, потому что Лили вырвала из его рук бокал и опорожнила одним глотком, из-за чего тут же закашлялась, и из ее глаз брызнули слезы.

— Да, это было верхом благоразумия, — Скорпиус поспешно встал и подал девушке яблоко. Потом сел рядом, стирая слезы с ее щек. Он выглядел довольным. — А теперь все то же самое, но только медленно, потому что нарушать правила нужно с толком, чувством и расстановкой, а не залпом.

Они медленно пили Огневиски под мерное дыхание Джеймса. Смотрели друг другу в глаза, иногда улыбались и говорили ничего незначащие глупости. Лили заметила, что Малфой на самом деле был не таким уж и пьяным, каким пытался казаться, потому что соображал то он хорошо и логично.

Зато ей становилось все сложнее себя контролировать и трезво мыслить. Такое с ней было впервые. И Скорпиус это точно понимал.

— Скажи, Лили, что тебя беспокоит в последние дни? — тихо спросил он, отставив бокал и глядя на нее серебристыми глазами, в которых играл огонь.

— Ничего, — так же тихо ответила она, чувствуя легкое головокружение.

— Не надо только врать, ладно? — попросил Малфой, придвигаясь. — Это как-то связано с твоей матерью?

Лили вздрогнула, но теплые руки не дали ей отпрянуть.

— Связано?

Она нехотя кивнула, опуская глаза.

— Расскажешь?

И странно — она не смогла сдержаться, слова, накопленные за дни переживаний и мучений, сами потекли из нее:

— Мне кажется, что мой отец и Гермиона… Они…

Малфой закатил глаза, чуть усмехаясь:

— И из-за этого ты потеряла покой?! Да радовалась бы!

— Чему?! — вскрикнула девушка, сбрасывая его руки со своих плеч. Все чувства обострились, все ощущения были глубже, все воспринималось острее. — Папа всегда любил только маму! Он не может ее предать! Он не может вот так взять и забыть ее! И Гермиона не должна так поступать с дядей Роном! Это нечестно…

— Лил, послушай себя, — тихо проговорил слизеринец, снова положив руки ей на плечи. — Твоя мама умерла, этого не исправишь. И какая ей теперь разница, любит ее кто-то или нет? Ну, какая? Мертвые не чувствуют, им все равно… И не надо мне про загробную жизнь и про то, что люди живы, пока их помнят! От этого суть не меняется — любить мертвых бесполезно и нецелесообразно.

Он не давал ей заговорить, всякий раз останавливая ладонью и сжимая плечи: