Сфинкс - Паутина

Флитвик захлопал в маленькие ладошки, пропищал «извините» и куда-то поспешил, бормоча под нос «я выиграл спор, Горацию придется платить…». Тео отделился от стены.

— С вашего разрешения. Я в больничном крыле.

— Спасибо, Теодик, — проговорил Дамблдор, в упор глядя на целителя. — Кстати, завтра вас ждет Министр, вам предстоит решать проблему с оборотнями. Мне показалось, что вы сможете помочь вернуть людей к свету.

Тео лишь коротко усмехнулся и вышел, не оглядываясь.

Гарри смотрел на Директора. Он хотел высказать все, что накипело на душе — за Альбуса, за Розу, за Скорпиуса, за игры Дамблдора. Но не смог, потому что Учитель встал. По щекам его потекли слезы, глаза смотрели так же, как когда-то, много лет назад. Дамблдор улыбался.

— Ты опять победил, Гарри, — проговорил Учитель. Потом перевел взгляд на Гермиону: — Вы победили. Любовь, а не месть…

Гермиона слабо кивнула — наверное, под этим взглядом и она не могла злиться на Дамблдора, который вновь играл ими и еще их детьми. Когда-нибудь, когда они наберутся сил, когда переживут все, что произошло, они снова придут сюда, они смогут добиться от Директора обещания, что их дети больше никогда не окажутся втянутыми в шахматные партии. Но сейчас они просто смотрели на Дамблдора.

— Спасибо, Директор, — произнесла Гермиона. — Спасибо за то, что помощь опять пришла вовремя.

Дамблдор лишь улыбнулся, отправив в рот очередную конфету, а Гарри обернулся к Гермионе, чтобы столкнуться с ней взглядами.

Покой пришел в душу Гарри Поттера.

В больничном крыле было сумрачно, хотя за окном еще светился день. Студенты разошлись по послеобеденным занятиям, а Джеймс сидел у постели Ксении, держа ее за руку.

День явно не удался. Во-первых, у Ксении то поднималась, то падала температура. Во-вторых, пропал Малфой, и никто не мог сказать, куда он делся. В-третьих, на обед не пришла Роза, из-за чего Уильямс чуть не перевернул блюдо с любимыми котлетами Джеймса. В-четвертых и остальных — где профессора? Пропал бы Слизнорт — это ладно. Пропал бы Биннз — никто бы не заметил… Но без МакГонагалл, Фауста и Флитвика стало как-то тоскливо. Половина школы бродила по коридорам из-за сорванных занятий, никто не следил за порядком за столом и не снимал баллы по сумасбродным причинам, никто не сверкал глазами из-за преподавательского стола.

А еще была Лили, которую снедало беспокойство. Кажется, она чуть не начала пытать какого-то слизеринца, чтобы узнать, где Малфой. Еще чуть-чуть, и сестра ворвется в гостиную Слизерина, требуя выдать ей Скорпиуса.

Что же происходит? Филч по-прежнему занимал свой пост у горгульи, зыркая направо и налево глазенками, подбираясь всем костлявым телом, когда рядом появлялся кто-то из студентов. Слизнорт ходит с загадочным видом, а Лили утверждает, что тот обмолвился об оборотнях.

Джеймс мог бы метаться по замку, нервничать, рвать на себе волосы, но не стал. Зачем? Лучше вот так сидеть тихо рядом с любимой девушкой, держать ее за руку.

Он ощущал себя маленьким, хрупким, одиноким в большой вселенной, которая могла как раздавить, так и сделать самым счастливым. И он будет счастливым — от одного взгляда Ксении, от ее слабого вздоха, от подрагивания ресниц. Это уже будет счастьем, потому что она была такой бледной, такой уставшей…

Ширма скрывала Джеймса от взглядов тех, кто заходил в больничное крыло. Мадам Помфри знала, что гриффиндорец здесь, но, наверное, смирилась, поскольку несколько раз подходила к Ксении, трогала ее лоб, произносила заклинания и опять уходила, покровительственно и даже как-то сочувственно взглянув на парня.

Джеймс слышал, как забегала какая-то второкурсница, плакавшая из-за того, что ей наколдовали веснушки в форме слова «Филч». Приходили двое четверокурсников с приклеенными ко лбам крыльями летучих мышей. Джеймс предположил, что здесь не обошлось без Шелли и Кэтлин, которые любили так пошутить над мальчишками. Но все это не нарушало сумрака и гулкой тишины маленького пространства, отгороженного ширмой, где для Джеймса сейчас сосредоточилась почти вся жизнь.