Сфинкс - Паутина

— Она тебе сказала, кто ей дал конфеты? — они вышли в пустой сейчас холл.

— Показала, — усмехнулся Скорпиус, останавливаясь. — Вечер у меня будет веселый… И у тебя тоже.

— В смысле?

— Я не прощаю подобных шуток с подоплекой подлости, — Малфой посмотрел на высокий потолок. — Каждая подлость, сделанная исподтишка, должна быть наказана, чтобы совершивший ее не мог даже допустить, что подобное можно повторить…

— Скор… — немного испуганно произнесла Лили.

— И ты пойдешь со мной, потому что они от тебя не отстанут, пока ты сама не поставишь их на место, — твердо сказал слизеринец, глядя прямо на нее. Лили замотала головой. — Да, ты пойдешь.

— Нет, и не проси, — она отступила назад, уверенно глядя в его глаза. — Я не опущусь до их уровня, я не буду мстить. Это не выход.

— Ты говоришь сейчас, как Ксения…

— Кстати, как она?

— Не меняй тему, — попросил Малфой. — Лили, неужели ты не понимаешь, — он отвернулся и взмахнул руками от бессилия, — не понимаешь, что вот из-за этой твоей доброты и всепрощения ты будешь вечно попадать в подобные ситуации?! Нельзя прощать унижения и подлость! Нельзя!

— Скорпиус, это неправильно, — Лили подошла и положила руку на его напряженное плечо. — Если бы ты предлагал просто с ними поговорить, объясниться…

Малфой фыркнул и резко повернулся к ней, схватив за руки:

— Объясняются пожилые супруги, когда у нее подгорело молоко, а он пропил зарплату! А за подлость отвечают!

Лили лишь покачала головой, беря его бледное лицо в руки:

— Скор, милый, не проси меня в этом участвовать. Я бы хотела, чтобы и ты просто с ними поговорил, но ведь я не смогу тебе помешать. Ты знаешь — я люблю тебя таким, какой ты есть, я знаю, что не смогу тебя изменить. Просто и ты пойми и прими то, что я не смогу поступать так, как ты…

Он глубоко вздохнул, притянул ее к себе и обнял.

— Вас, Поттеров, жизнь столько раз топтала, мяла, прокатывалась всей тысячей колес, а вам хоть солнце рухни… Откуда в вас все это? Это доверие, всепрощение, глупая уверенность, что все можно решить словами и добром? Будто вас выпускают из какого-то другого мира, где есть только любовь и дружба…

— Мерлин, Малфой, тебя ли я слышу…

Они вздрогнули — в дверях стоял Джеймс, потирающий озябшие руки.

— Почему ты сейчас не в теплице, где должен ломиком ковырять землю и чертыхаться, поминая свои любимые трусы Мерлина? — Скорпиус отпустил Лили.

— Да… — гриффиндорец махнул рукой. — Все равно опоздал… Я смотрю, обошлось без жертв и крови?

— Это только пока, — усмехнулся Малфой. — Надо бы где-нибудь переждать, пока на нас не наткнулись преподаватели…

— Я хотел сходить к Ксении, — заметил Джеймс, — но мадам Помфри не очень-то обрадуется толпе, да еще посреди уроков.

— Тогда переждем в Выручай-комнате, — Лили улыбнулась парням. Странно, но сейчас она чувствовала себя почти абсолютно счастливой. Потому что ей улыбались двое ее самых любимых парней.

Гарри стоял и смотрел на Гермиону. Что-то произошло, но что, он вспомнить никак не мог. Предыдущие два дня тонули в дымке, воспоминания были смазанными и расплывчатыми. Что-то случилось, с ним и с ней. Что?

Он проснулся утром из-за того, что задыхался. Задыхался не от нехватки воздуха — из-за его избытка в легких. Грудь буквально разрывалась. Он старался не дышать глубоко, но это ничего не изменило. Он открыл глаза и чуть не ослеп — так ударил свет, наполнявший комнату. Он судорожно дышал — было ощущение, что заканчивается действие жаброслей, но он еще в воде. Безмерная слабость во всем теле. Каждую клетку ломило, руки не слушались. А внутри — невесомая пустота. Он испугался этой пустоты, испугался слабости, испугался переизбытка воздуха и света. Что с ним?

Рядом лежала бледная Гермиона. Она крепко держала его за руку, на его ладони — следы от ногтей. Ее губы искусаны в кровь. Лицо бескровное, с тенями под глазами. Гарри смотрел на нее сквозь прищуренные глаза. Наверное, ночью ему приснился кошмар, и она снова пришла к нему. Но он ничего не помнил.

Он освободил свою руку и поднялся, стараясь не разбудить Гермиону. Ноги дрожали, тело начала сотрясать дрожь. Он осторожно вдыхал и так же осторожно выдыхал, словно привыкал к этому простому движению — вдох-выдох. Поправил очки на носу, все еще не решаясь полностью открыть глаза.

А внутри — невесомая пустота. Нет, не пустота, потому что отдаленным эхом — давно привычная боль. Но лишь эхом, словно огромная бездна, заполнявшая его еще недавно, сжалась до размеров комочка, что теперь тревожил его в самом дальнем уголке души. И, кроме этой отдаленной, будто почти забытой боли, невесомость и пустота. Тьма отступила, она выглядывала откуда-то издалека — откуда доносился привычный крик. Но крик был приглушен, словно настигал его сквозь толщу лет.