Тревожная служба

Мы еще немного посидели в кафе, но нам там стало неуютно. На нас то и дело глазели посетители, потому что тема нашего разговора не позволяла нам держаться в рамках тихой, спокойной беседы. Мы вышли на улицу, чтобы продолжить спор. В конце концов Инге сказала:

— Я понимаю тебя. Ты прав.

Ей было нелегко сделать такое признание. Я-то это прекрасно знал. И меня ничуть не удивило, что, признавшись в своей ошибке, она спросила:

— А ты разве меня не понимаешь?

— С трудом, — ответил я.

Потом я зашел к ней на квартиру: оставалось еще несколько часов до отхода моего поезда. И я был еще больше влюблен, чем прежде.

У нее дома, понятно, наш спор еще не раз вспыхивал с новой силой, но каждый раз один из нас прерывал дискуссию, закрывая рот своему оппоненту поцелуем. Насколько я понимаю, это наилучший способ покончить с любым спором. И этот метод я могу рекомендовать другим.

Вот так-то. Я пропустил три поезда и уехал только утром, но, разумеется, совсем уж головы не потерял и вернулся из отпуска без опоздания. А потом началась интенсивная переписка. Я получал письма часто, почти каждый день, и почти каждый день писал сам. И делал это с большой охотой, тем более что уже запахло осенью — приближался октябрь. Мой командир взвода, глядя на меня, говорил:

— Лишь бы все это не было зря.

Я не разделял его сомнений. Письма были прекрасные. Правда, в них нет-нет да и проскальзывали скрытые минорные нотки, но письма не были холодными. Нет, нет, они не были холодными, скорее, наоборот.

В октябре я начал преподавать в нашей пограничной деревне. Ребята в классе хорошо знали меня, а я — их. Переписка с Инге стала еще интенсивнее, потому что, естественно, добавились новые темы: педагогические, психологические, методические.

Коллеги в школе относились ко мне сердечно, оказывали помощь. На зимние каникулы я поехал в Берлин, хотя мне и хотелось быть таким же последовательным и упрямым, как Инге. Но в моем деревенском жилище становилось все холоднее, а в ее маленькой уютной квартире было так тепло! И знаете, что было еще очень приятно? Две недели не писать писем. А на весенние каникулы Инге сделала ответный визит. Мы снова были вместе, как когда-то в мае.

Наконец наступили летние каникулы. Мы поехали в Варну и жили в отеле в двухместном номере на законном основании. Никто теперь не мог к нам придраться. В пограничной деревне мы оставили за собой нашу квартиру, а ученики моего класса разделились на две группы: одни хотели, чтобы их классным руководителем оставался я, а другие — чтобы это место заняла их прежняя учительница.

Автобус выбрался из тесных переулков города и взял привычный курс на приграничные деревни. Каждый понедельник за стеклами автобуса маячили лица пограничников, возвращавшихся из отпуска в свои части. Постепенно стихли разговоры. Солдаты уже успели обменяться впечатлениями о самых важных событиях очередного отпуска. Летний день подходил к концу, спускались сумерки. Пассажиры в громыхающем «Икарусе» клевали носом. Они держались крепко за спинки передних сидений, чтобы на очередном ухабе не приземлиться на колени соседа.

Рядовому Веберу не повезло. Еще на вокзале он тщетно крутил головой в надежде найти знакомого попутчика, но такового не оказалось, и Вебер лишился возможности поделиться своими впечатлениями об отпуске. Он смотрел в окно и подсчитывал, сколько раз ему еще придется путешествовать по этой дороге. Четыре поездки — и конец его службе. «Вот тогда я навсегда останусь у своей Хельки, — думал он. — Навсегда, а не только на время короткого отпуска».

Впервые он увидел Хельку, когда зашел к товарищу по работе, чтобы захватить его на карнавал. Вместо товарища дверь открыла его сестра. Она была в красивом бальном платье. Вебер во все глаза уставился на девушку. У нее были черные, как вороново крыло, волосы. «Почему ее зовут Хелька [8] Хелль — светлый (нем.). — Прим. ред. , — подумал он, — если у нее такие черные волосы?» Правда, глаза у нее оказались светлыми, вернее, светло-голубыми. «Глаза не подходят к волосам». Ну и чудаком был он тогда! «Какое это имеет значение — подходят глаза к волосам или не подходят? Зато мы подходим друг к другу. На рождество будет помолвка...»

Мотор урчал свою монотонную песню. За окном мелькали деревья. Юрген мечтал о предстоящем рождестве, вспоминал минувший карнавал. Да, она открыла ему дверь, его Хелька. А он уставился на нее, на это прелестное существо, сестру его товарища по работе.