Тревожная служба

Так мы узнали друг друга и по совместной работе, что в наши дни случается довольно редко. Она все больше нравилась мне. Правда, иногда Инге казалась немного суховатой, слишком самоуверенной и слишком категоричной в своих суждениях. Так, двум школьникам, убежавшим с урока физкультуры, она записала в дневник выговор, мотивировав это тем, что они подвели класс. И сделала это, не поговорив предварительно с ребятами, не выяснив причины их поведения. Мне показалось, что она поступила слишком строго, однако она не стала обсуждать со мной этот случай. В конечном счете мне даже несколько импонировала эта черта ее характера. Инге казалась мне не упрямой, а более последовательной и настойчивой, чем я сам.

По вечерам мы гуляли, чинно и целомудренно, а кругом буйствовал май. И мне день ото дня становилось все труднее быть благовоспитанным и чинным. Я чувствовал, что и ей тоже. Ведь она уже давно не была пятнадцатилетней девочкой, да и я по крайней мере лет десять как вышел из мальчишечьего возраста. И жители деревни уже не бросали на нас скептические взгляды, а смотрели сочувственно-дружелюбно. Они заметили то, что Инге уже знала: у меня серьезные намерения. Я был влюблен, влюблен сильно. А между тем май прошел и наступал июнь.

С каждым днем мы все больше увлекались литературой и наконец добрались до лирической поэзии. Я даже сочинил, находясь в дозоре, стихотворение, само собой разумеется, не в ущерб служебным обязанностям. А когда я получал увольнительную, мы совершали продолжительные прогулки и уходили все дальше от деревни. А мох в лесу был мягок, как правильно пишут поэты...

Однажды вечером Инге пришла на свидание печальной.

— Нам придется скоро расстаться, — сказала она.

Я подумал, что она имеет в виду каникулы: Инге хотела поехать на море, а я не смог получить отпуска. Но в этом не было ничего трагического. Пару недель я бы как-нибудь выдержал. Я сказал ей об этом и поцеловал, а она спросила:

— Когда ты был последний раз в Берлине?

— Осенью позапрошлого года, — вспомнил я.

— Я люблю Берлин. Прекрасный город! — вздохнула она.

Кто мог бы возразить ей? Ясно как день, что наш Берлин — один из самых лучших городов в мире. Я сказал ей об этом, а она ответила:

— Нужно устроить так, чтобы мы могли жить в Берлине.

— Э нет, — возразил я, — по-моему, и здесь неплохо.

— Да, но Берлин...

Я не придал тогда серьезного значения этому разговору и хвалебным гимнам в честь Берлина.

Наконец наступили летние каникулы. Дети радовались предстоящему отдыху, а Инге — поездке на море. Я, конечно, не испытывал таких восторгов по поводу своей службы, но служба есть служба, и ее нужно нести исправно.

В последний день школьных занятий я получил увольнительную. И попал в самый разгар прощания Инге с детьми. Они любили ее. Со всех сторон ей желали хорошего отдыха, отовсюду слышалось: «До скорого свидания в нашей школе!»

Потом мы пошли с ней на прогулку в наш любимый лесок. Я заметил, что Инге очень уж переживала расставание с детьми.

— Всего лишь несколько недель! — попытался я утешить се. — На море время пролетит незаметно!

В общем, мне пришлось долго успокаивать ее, хотя ей бы стоило утешать меня: ведь это я не получил отпуска.

Путь Инге на остров Рюген лежал через Берлин. Провожая ее на вокзале, я пошутил:

— Не очень-то общайся там с островитянами-отпускниками. Они людоеды, и больше всего им нравятся одинокие путешествующие девушки!

Она рассмеялась и последние минуты перед расставанием не казалась печальной.

Через четыре дня я получил первую весточку — почтовую открытку: «Доехала благополучно. Много солнца. Мне не хватает тебя. Твоя Инге». И в тот же день, когда пришло первое письмо, я случайно встретил Бергера, директора школы, где работала Инге. Тут-то и выяснилось, что она совсем ушла из школы.

Бергер, увидев меня на улице, спросил, как обстоит дело с переводом Инге в другую школу. У меня, наверное, было глупейшее выражение лица, потому что Бергер извинился и сказал:

— Я думал, вы знаете... Фрейлейн Шуберт подала заявление о переводе в Берлин... Мы очень сожалеем. Детям будет ее не хватать.

Мне не сразу удалось придать своему лицу нормальное выражение. «Когда ты был последний раз в Берлине?» — прозвучал в ушах ее вопрос, и только теперь я понял, почему она так тяжело переживала расставание с детьми. Она скрыла от меня, что приняла такое решение. Но почему? Боялась, что я не соглашусь с ней? А может, ее переезд вызван чем-то другим?..