Тревожная служба

С поля тянуло свежестью, как после дождя. Мы двигались к лесу. Бергман шел рядом со мной, и это было хорошо, потому что я чувствовал, что начинаю слабеть. Я открыто признаюсь в этом и никогда не пытался выдавать себя в ту пору за героя. Мне кажется, я уже не думал больше о Наде. Мысль о предстоящей смерти овладела всем моим существом, и отчаяние все сильнее охватывало меня. И тогда Бергман сказал то, что запомнилось мне так же ясно и отчетливо, как твои слова когда-то. Он сказал это громко, так громко, что сопровождавшая нас команда, безусловно, все слышала. Но мне кажется, его слова были предназначены для меня: «Лучше честная смерть, чем подлая жизнь». Фельдфебель прорычал: «Заткни глотку!» Но Бергман, обратись ко мне, сказал еще громче: «Еще неизвестно, как подохнут наши палачи!» И я подумал о тебе, Герт, можешь мне поверить. Отчетливо вспомнился бой на высоте, старый солдат, крики и стоны раненых... И смерть, которая ожидала нас, уже не казалась такой ужасной. «Еще неизвестно, как подохнут наши палачи!» — думал я, и это придавало мне силы.

Так мы шагали до тех пор, пока не произошли те самые «благоприятные обстоятельства», о которых указано в личном деле. Впрочем, в этом не было ничего необыкновенного. Хотя действительно развязка немного походила на ту, что показывают в кинофильмах. Во всяком случае, дело было так: не успели мы дойти до опушки леса, как над нашими головами провизжал снаряд и разорвался на дороге между бронемашиной и колонной. Инстинктивно мы попадали на землю. Потом я услышал голос Бергмана: «Там партизаны!» Это вызвало еще большую панику, и, прежде чем мы успели принять какое-то решение, следующий снаряд попал в броневик. Взрывом нас отбросило с дороги, и я застрял в кусте боярышника. Раздалось еще несколько взрывов, так что от конвойной команды ничего не осталось. Ошеломленный всем, что произошло, и еще не веря, что остался жив, я медлил, не зная, выходить из укрытия или нет. Около меня снова оказался Бергман. «Быстро, прочь отсюда! — крикнул он. — Советы отменили наш смертный приговор». Мы бросились в глубь леса и бежали вслед за партизанами, которые отходили, совершив налет на колонну. Мы бежали за теми, кто нас только что обстрелял, и, как видишь, не ошиблись. — Мертенс немного лукаво посмотрел на Бентхайма: — Вот так это было, товарищ полковник!

Бентхайм засмеялся:

— Я верю тебе, потому что это говоришь ты, потому что я слышу твой голос. Так не рассказывают вымышленные истории. Итак, твоя повесть подходит к концу. Ты вновь оказался в лесу. В лесу тебя ждала Надя.

— А если Надя не ждала меня в лесу? — Мертенс встал и подошел к окну. Светало. — Я остался с Бергманом у партизан, но Надю так и не встретил, хотя знал, что ей удалось тогда пробраться через лес к партизанам и рассказать о нас. Но я ее с тех пор не видел.

Вольфганг широко распахнул окно и посмотрел на занимающийся день. Птичьи голоса становились все громче. Он глубоко вдохнул свежий утренний воздух.

— Вот так это было тогда, Герт. Представь, с каким облегчением я вздохнул, когда после войны получил от Нади письмо и узнал, что она жива.

Мертенс вытащил из внутреннего кармана бумажник и протянул полковнику фотографию. Бентхайм долго смотрел на нее, потом повернул и прочел на обратной стороне: «Вольфгангу от его Нади. Киев. Май 1967 года».

— Она стала учительницей, преподает наш язык, — пояснил Мертенс.

Бентхайм положил руки на плечи друга и, стараясь подавить волнение, сказал:

— Хорошо, что ты жив, что вновь нашел ее. — И повторил: — Хорошо, что ты жив, что мы вновь встретились!

Оба вышли в лес, полный света и птичьих голосов.

Сразу же за Готтлейбом дорога поднималась вверх. Повороты следовали один за другим. «Так же, как у нас в последние дни, — подумал я, — тоже сплошь зигзаги».

В том положении, в котором мы оказались в последние дни, ничего страшного, конечно, не было, но было столько работы, что не хватало сил ни сердиться, ни ругаться...

Что тут поделаешь? Уж так заведено. То, что было отличным вчера, сегодня уже становится недостаточным.

Там, в роте, меня давно ждут. Когда мы вчера ночью уезжали, чувствовалось, что командир роты очень озабочен. Поступило приказание все изменить, перестроить, соорудить заново. Командир роты не возражал, но не мог скрыть своего настроения. У меня на этот счет особый нюх. Если обер-лейтенант Кольперт становится официальным, значит, он на что-то сердит.