Тревожная служба

Я видел, как эсэсовец толкнул Надю к стене сарая, как раз к тому месту, где был пролом. Видел, как он срывал с ее плеч платье и ухмылялся. Надя отчаянно сопротивлялась. Но эта борьба не могла долго продолжаться. Эсэсовец был рослый и сильный, он больше забавлялся, чем боролся. А я стоял рядом за стеной и смотрел на все это! Можешь ты себе представить, что это было? В двух шагах от тебя отчаянно борется с насильником девушка, которую ты любишь, а ты сидишь в клетке!

— Из которой был выход, — подсказал Бентхайм.

— Да, дыра, через которую мы собирались бежать. Именно ею я и воспользовался! Не могу сказать в точности, как это произошло и что было потом, все это помнится лишь как обрывки какой-то ужасной картины...

— Так ты ей помог? — Бентхайм с облегчением вздохнул. — Ты помог ей бежать?

Мертенс посмотрел на полковника. Казалось, он усмехнулся, а может, это только показалось.

— В ту пору мне ничего не было известно. — Он не стал ожидать дальнейших вопросов и продолжал: — Я наконец выскочил из сарая и ударил насильника в лицо с такой силой, какой, кажется, у меня никогда в жизни по было. Это произошло молниеносно, Я только успел заметить, как длинный эсэсовец повалился на землю. И еще я видел Надино лицо, ее глаза, в которых стоял ужас и изумление. Я крикнул: «Надя! Скорее в лес! В лес!» — и не узнал собственного голоса. Тем временем долговязый эсэсовец пришел в себя, и мы схватились. Он был сильнее меня, но я сумел прижать его и видел лишь его лицо, его горло. Не знаю, сколько я его держал. Секунду, минуту? Мне не было видно Надю. Удалось ли ей убежать? Я думал только об одном — о том, чтобы держать до тех пор, пока хватит сил. Я думал об этом, пока у меня не померкло сознание.

— И ты не знал, что с Надей? — спросил Бентхайм и удивился, что произносит это имя, как имя близкого человека.

— Не знал, — ответил Мертенс. — Я ничего не знал. Когда очнулся от боли, понял, что лежу в каком-то темном сарае. Вместе со мной там находились еще несколько человек — изможденных, оборванных, молчаливых. Это были дезертиры, приговоренные, как и я, к смертной казни. Хотя нет, не все были дезертирами. Один, например, был приговорен за то, что отказался участвовать в экзекуции. Имя этого человека Фриц Бергман, он был из Эссена. Он первый заметил, что я пришел в себя, — оказывается, я целый день лежал без сознания. От него же я узнал, что эсэсовский патруль подобрал только меня. Это позволило надеяться, что Наде удалось спастись. На душе стало легче, — но крайней мере, моя смерть не будет бессмысленной.

Мертенс испытующе взглянул на Бентхайма.

— Знаешь ли ты, что это такое — в девятнадцать лет ожидать неминуемой смерти? — Он сделал отрицательный жест рукой. — Ты не знаешь этого. И я больше не хочу этого знать. Впрочем, мои воспоминания, вероятно, кажутся тебе слишком сентиментальными. Но что поделаешь... Я лежал на нарах — смертник среди смертников, с той лишь разницей, что был самым молодым из всех арестованных. У меня не было невесты или жены, как у других, но перед моими глазами стояло лицо, и я видел только его. Это была Надя, самая женственная и самая любимая, которой я не осмеливался признаться в своей любви и которую — мне очень хотелось на это надеяться — я спас ценой собственной жизни. Думая о неминуемой смерти, я представлял себя героем, погибшим за девушку, которую даже не поцеловал. — Мертенс грустно улыбнулся.

— Сколько дней вы ожидали? — спросил Бентхайм.

— Одну ночь. Примерно столько же, сколько мы с тобой разговариваем.

Приближался рассвет, и лес словно замер в ожидании первых птичьих голосов. Но пока все было тихо. Оба офицера молчали, думая каждый о своем.

— Ночь длилась целую вечность. Ночь, ужаснее которой не было ничего в моей жизни. Хотя теперь, в воспоминаниях, она кажется даже романтичной. Утром со скрипом открылась широкая дверь, и в ней показалась голова старого ефрейтора. Я до сих пор помню его лицо, хотя видел этого человека всего один раз. «Они пришли, — сказал он. — К сожалению, я ничем не могу вам помочь». Затем голова исчезла и дверь захлопнулась. А через несколько секунд вновь открылась, уже по приказу. Команда «Выходи!» прозвучала как-то неожиданно. Я словно сейчас слышу ее и вслед за нею спокойный голос Бергмана: «Ну что ж, пошли!»

Впереди нас ехал броневик с судебным советником, врачом, обер-лейтенантом и командой солдат для приведения приговора в исполнение, затем шли мы, четверо приговоренных к расстрелу, и наконец солдаты охраны под командой фельдфебеля. Все это походило на траурную процессию, только катафалк был бронированный и в нем сидели те, кто вовсе не собирался расставаться с жизнью, а провожающих изображали мы, приговоренные к смерти, которых будут оплакивать где-нибудь в Саксонии или Рейнланде. Не хватало только траурной музыки, а в остальном все было как на обычных похоронах, даже пахло жасмином и сырой землей.