Тревожная служба

— Я помнил Мертенса, который воспитывался в понятии «кровь и честь», Мертенса, который верил в «расу господ». Однако ты не выдал меня, когда я прямо высказал свои взгляды и даже угрожал тебе! И тем не менее сомнения были, хотя я никогда не забывал, что ты промолчал тогда.

— Я был в полной растерянности и не знал, что делать, — сказал Мертенс все так же задумчиво. — Я уважал тебя и вдруг узнал, что мы враги. «Прежде чем я стану стрелять в русских, я поверну свое оружие против тех, кто избивал моего отца» — ведь так ты сказал мне в ту ночь?

— И ты запомнил? — изумился Бентхайм. — Это же почти слово в слово то, о чем я говорил.

— Да, это точные твои слова, — подтвердил Мертенс. — Они долго еще звенели у меня в ушах. Я не мог тебя видеть, так глубоко ты меня ранил, хотя и говорил о тех, кто издевался над твоим отцом. Это в какой-то мере оправдывало твою угрозу: «Если будет нужно, то и в тебя!»

— Ты запомнил и это? — произнес Бентхайм все еще в изумлении. — Все мои слова... А ведь любого из них было бы достаточно, чтобы отдать меня под трибунал.

— Но они бы расстреляли тебя, — сказал Мертенс. — Я это знал, потому и молчал. Но при этом сам себя считал предателем.

— Предатель, который никого не предавал.

— «Тот, кто утаит правду, тот предаст фюрера и рейх». Это крепко мне вдолбили. — Мертенс взглянул на Бентхайма. Тот стоял, отвернувшись к окну. Наконец он повернулся и внимательно посмотрел в лицо своего собеседника, казавшееся бледным в матовом свете занимавшегося утра.

— А если бы мне полагался не расстрел, а несколько лет каторги, ты донес бы на меня?

В вопросе прозвучал явный вызов.

Вольфганг медлил. Казалось, он проверяет себя, проверяет того, прежнего Мертенса. Наконец он проговорил:

— Мне кажется — да....

Бентхайм медленно отошел от окна, остановился перед майором, положил обе руки на его плечи.

— Спасибо, Вольфганг! Я понимаю, как тяжело тебе было.

— Да, нелегко! — Мертенс усмехнулся. — И все-таки твои слова, которые врезались мне в память, возымели тогда свое действие. Они помогли мне, пока я скрывался от своих, помогли подготовиться к переходу к партизанам, правда, из этого ничего не получилось.

Бентхайм снова сел.

— Рассказывай дальше, — попросил он. — Вас кто-нибудь предал?

— Нет, никакого предательства не было, — сказал Мертенс. — Скорее всего, случайность. В ночь мы должны были отправиться к партизанам, чтобы с рассветом быть далеко в лесу. Было около трех часов ночи. Мы уже собрались и хотели уходить, как невдалеке послышался шум мотора и фары осветили дом старика. Мы с Надей были в это время в сарае, готовые в дорогу. Я решил бежать. Сарай находился почти на опушке леса. В стенах были щели, через которые по утрам проникали лучи солнца. Я вырвал две доски — они были гнилые, мне это удалось легко и без шума. Но Надя вдруг остановилась. Броневик и мотоциклы затормозили у домика. Мотоциклисты спрыгнули с машин, двое остались у пулемета. «За кем они?» — испуганно прошептала Надя. Мы услышали, как в дверь застучали прикладами автоматов.

Надин дед открыл дверь. Они даже не стали входить в дом, а, схватив старика за бороду, заорали: «Где партизаны? Показывай дорогу!»

Оцепенев от страха, мы с Надей стояли, прижавшись друг к другу так близко, как никогда раньше. Видно было, как дед отрицательно качал головой, как они его волокли, громко выкрикивая: «Где ты был вчера? Мы знаем все! А ну, живо!» Я так никогда и не узнал, была ли это случайность или они действительно выследили связи старика с партизанами.

— Не исключено, что у них были только подозрения и они его провоцировали, — сказал Бентхайм.

— Возможно, и так, — кивнул Мертенс. — Но совершенно ясно, что они меня не искали и понятия не имели о нашем предполагаемом побеге. Судя по всему, сарай они не собирались обыскивать, но тут произошло самое ужасное. Надя потеряла самообладание. Вернее, она просто не могла больше этого вынести. Фашисты сбили старика с ног, беспощадно колотили его и, наконец, приставили к его виску автомат. В этот момент Надя бросилась к двум эсэсовцам, терзавшим ее деда. Ее крик был заглушён автоматной очередью. Надя бросилась к старику, потом вскочила и схватила удивленного убийцу за горло. Он сбил ее с ног.

Стоя в сарае, я лихорадочно искал выход. Но что можно сделать в такой ситуации? До меня донеслось, как один из фашистов сказал: «Что это за птичка К нам выпорхнула? И даже поет по-немецки». Он грубо тряхнул ее и заставил встать. «Пойдем, детка, — сказал шарфюрер СС, который только что застрелил деда. — С тобой я займусь с большей охотой, чем со стариком». Он отдал другому автомат. «Я с нею на несколько минут схожу за сарай, для небольшого допроса». Тот ухмыльнулся и отошел к мотоциклу.