Анатолий Мошковский - Взрыв у моря

— Хочу, да боюсь, что тебе не хватит, жаловаться будешь, что объел тебя… — ответил Костя и подумал: «Что это Леня вдруг стал такой щедрый?» И поймал себя на мысли, что не может сказать брату слова, чтоб как-то не поддеть его: уж очень хитрый он и ловкий и вечно что-то клянчит у отца.

— Воображала! — брякнул Леня довольно добродушно, и Костя все понял: родители не только друг с другом, но и с братом обсудили все и сговорились за Костиной спиной, как вести себя и держаться с ним. Ну и пусть!

Скоро мама позвала Костю, и он с аппетитом ел на кухне жареную пиламиду с картошкой. Он ел на краешке стола, а мама гладила белье и уж очень ласково поглядывала — прямо наглядеться не могла! — на него, и он усиленно старался не встречаться с ней глазами. Мама водила утюгом, время от времени потряхивая непривычными для Кости огненно-коричневыми локонами. Вообще-то волосы у нее были, как у Лени, русовато-серого цвета. Потом, года два назад, она выкрасила их, и они стали, как у отца и Кости — почти белые, и отец отчитал ее за это, заявив, что ему надоел такой цвет, и пригрозил, что завтра же примется ухаживать за жгучими брюнетками, и мама то ли в шутку, то ли всерьез через день явилась домой с волосами цвета вороньего крыла; Костя за год привык к ним, и вот теперь — огненно-коричневые… Да, мама была в последний год очень нервной, встревоженной: и за отца опасалась и переживала — ну, теперь-то Костя немного понимал, в чем там было дело, — да, наверно, и за себя мама боялась, как бы не постареть раньше времени: отец-то, хоть и много ему лет, выглядит как молодой… Костя жил в курортном городке, водился с разными парнями и уже немного разбирался во всем этом.

Кончив есть, он ушел в спальню, и в глаза ему бросилась столько уже раз виденная им рамка с фотографиями, убранная маленькими бумажными розами. Раньше она висела на видном месте в столовой, потом мама почему-то перевесила ее сюда. В рамке было множество фотокарточек разного размера. Вот мама, совеем еще девчонка, в коротеньком сарафанчике на скамейке возле избы с сестренками; а вот она уже совсем другая, на стройке, на лесах, в заляпанных раствором лыжных штанах с подругами-штукатурами; а вон мать мамы, — деревенская сморщенная бабка в белом платочке с загогулинками; и отцу в этой рамке нашлось место: на одном фото он — бравый глазастый морячок, в отглаженной форменке и бескозырке, на ленте которой можно разобрать имя его эсминца — «Мужественный» (как только Сашка не реквизировал у него эту фотографию?!), очень ответственно и поэтому немножко деревянно смотрит в объектив аппарата; и Костя с Леней широко представлены тут, но это уже совсем неинтересно… Как сейчас отец с мамой, да и все изображенные в рамке непохожи на нынешних! И не скажешь, что это они!

Костя подошел к окну. Вот-вот должен был явиться отец. Стало смеркаться. Костя смотрел на улицу и слушал треск орехов за дверью: щипцы в руках брата лязгали, как затвор винтовки. Потом донесся голос теледиктора, сообщавшего о погоде на завтра, — Леня, как всегда, включил «Рубин» на полную мощность, и звук легко пробил стены их квартиры. Брат заведовал телевизором: включал, регулировал громкость, наводил четкость изображения и, так как гарантия на него недавно кончилась, старательно закрывал экран льняной скатеркой, оберегая кинескоп от прямых лучей солнца…

«Как будет вести себя отец? — думал Костя. — Что скажет?»

Костя так погрузился в свои мысли, что забыл следить за дорогой. Он опомнился, заметив отца в каких-нибудь двадцати метрах от дома. Он шел быстро и упруго. Вот за ним громко хлопнула входная дверь, и звук этот гулко отдался в Косте. И хоть он знал: они решили подобру с ним, все равно ему было тревожно.

Прошло несколько долгих минут.

Вот за Костиной спиной скрипнула дверь. Он весь напрягся. Нужно было обернуться — нельзя было не обернуться! — и глаза его отчего-то слабенько защипало. Костя крепился, не оборачивался и угрюмо, как слепой, смотрел в окно. Кожей затылка, шеей, спиной чувствовал Костя, что отец стоит сзади и смотрит на него. И не только стоит, и не только смотрит, но и улыбается… Что сказать ему? С чего начать?

Знал бы, знал бы отец, как нужен он Косте!..

— Здорово! — раздалось сзади, и это было произнесено нетвердо, улыбающимися губами. — Давненько не виделись… А ну кру-гом… шагом марш!

Костя обернулся к отцу. В голове была полная сумятица, и ни одно нужное слово не приходило на ум.

— Давай лапу? Ну? — потребовал отец. Лицо его было насмешливо серьезное, очень живое, загорелое; оно у него всегда загорелое от долгого пребывания на солнце и воздухе.