Герман Вук - Городской мальчик

Прощай, символический престиж!

В этом затруднительном положении мистер Гаусс повел себя не лучшим образом. Пока мальчики несли его к воде, он бился, брыкался и вопил: «Сэнди! Сэнди! Свисти в свой свисток! Останови их! Поставьте меня на землю, глупые дети! СЭНДИ-И-И!»

Мальчикам поведение босса казалось странным, ибо они не подозревали о его смертельном страхе перед водой. Но в облике извивающейся жертвы мистер Гаусс потерял малейшую возможность спастись и превратился в обыкновенное посмешище. Дяде Сэнди было трудновато прийти к нему на выручку. Он как раз взбирался по лесенке из пруда. Правда, он уже почти вылез на мостки, когда носильщики мистера Гаусса были еще далеко от края. Выпрыгни он, невзирая на воду, которая текла с него ручьем, и накинься с криком на мальчишек, может, ему и удалось бы спасти хозяина. Но странное дело, едва Сэнди разглядел своими близорукими глазами, что происходит, как нога его соскользнула со ступеньки – исключительно от удивления, сотни раз божился он в последующие годы – и вожатый беспомощно повалился обратно в воду.

Мистер Гаусс до последнего возражал самым решительным образом, то есть пинался, пихался, визжал, грозил и корчился с замечательной для человека его возраста и комплекции силой. В нескольких футах от края мостков ребята даже выпустили ноги вырывающейся фигуры в белом. На время мистер Гаусс ощутил под ногами деревянный настил и уперся, как обезумевший слон. Но тут же, подхваченные целой гроздью мальчишеских рук, его ноги снова взмыли вверх. И без дальнейших проволочек, пропустив ритуал раскачивания, поимщики подтащили свою жертву к краю настила и сбросили вниз.

Мистер Гаусс с оглушительным всплеском бултыхнулся животом в воду и пошел ко дну. Спустя несколько секунд он всплыл, отфыркиваясь и так яростно барахтаясь, точно у него было десять рук и ног.

– Пять часов, мужики! День лагеря закончился! – прокричал Герби, срывая с головы убор из перьев. – Спасайся, кто может!

Ребята всей оравой бросились по дороге прочь от озера. Их бегство было столь стремительным, что, когда дядя Сэнди втащил по лестнице своего замызганного, дрожащего, задыхающегося хозяина, поблизости оставался только один свидетель его несчастья – миссис Глостер, которая прислонилась к дереву и, держась за бока, давилась от смеха. Мистер Гаусс машинально подобрал с деревянного настила убор из перьев и напялил на себя.

– Боже ж мой, Капитан, что вы делаете? – воскликнул дядя Сэнди.

Хозяин лагеря окинул его мутным взором, стянул убор с головы. До его сознания долетел смех миссис Глостер, эхом катившийся по воде. Директор не без усилия улыбнулся и пошел по мосткам к берегу: рубаха прилипла к телу, а белые фланелевые брюки издавали на ходу чавкающий звук.

– Вот видите, миссис Глостер, – произнес он, подходя к даме с веселым хохотком, слышать который было жутковато, – мы изо всех сил насаждаем в «Маниту» дух демократии.

На Общей улице царили свет, радость, счастье и восхищение героями. В сопровождении избранной группы выдающихся спортсменов – куда не вошел Ленни – Герби Букбайндер и Клифф Блок ходили взад-вперед по улице с плакатами на шее, извещавшими о том, что они удостоились великой и наивысшей в «Маниту» чести: в последние часы лета их посвятили в члены Королевского ордена Стреляных Воробьев.

Стекло вагонного окна холодило лоб Герби, а тот последним долгим взглядом провожал холмы, среди которых спрятался лагерь «Маниту». Не только сожаление заставляло его неотрывно смотреть на эти милые места, которые приходилось покинуть, но и смущение, ибо по щекам его текли слезы. Еще на железнодорожной платформе у Герберта сдавило горло, когда из-за поворота на расстоянии показался поезд и дядя Ирланд начал запевать, а оба лагеря подхватили «Бульдог, бульдог», в то время как поезд приближался, выдыхая пар, и с каждым выдохом становился все больше. В груди нестерпимо защемило, но мальчику удалось сохранить глаза сухими, пока он не забрался на свое место в вагоне и не уткнулся носом в окно. Тогда Герберт и дал волю слезам.

Клифф, который знал об этой слабости брата, поскольку много лет подряд слушал его всхлипывания в темноте кинотеатров, сидел рядом, выполняя роль ширмы. Клиффа не тронул отъезд. Единственный, кого ему жаль было оставлять в «Маниту», – Умный Сэм, и, помыв коня, он излил свои чувства без остатка. Здравый смысл подсказывал ему, что в городе Умному Сэму места все равно не найдется, а коли разлука неизбежна, оплакивать ее бессмысленно.