Раиса Григорьева - Крестьянский сын

— Да ладно учить, небось соображу. Мне и проще: хоть кому буду говорить, а всё одну правду. Никто не запутает. Сам из Поречного. Семья бедная, голодаем. Ищу работу — подкормиться и чтоб повыгоднее… Ты-то вот сам лучше подумай, какие сказки сказывать. Если пойдём оба по-одинаковому, могут взять на подозрение.

— У меня их несколько, сказок. Тоже близко к правде. На месте виднее будет, какая придётся… О, смотри, Гарась, видишь вон в поле чернеет стог? Самое место под ним коней оставить. А то дальше же ни кустика не видать, степь, как тот стол, ровная.

И верно, на плоской, до головокружения плоской степи только одно укрытие — длинный прошлогодний стог, осевший посередине, будто на него верхом усаживалось целое войско и продавило спину. К нему сворачивают ребята, стреноживают коней.

Пора расставаться и самим разведчикам. В село войдут порознь. Сначала Герасим, потом, через время, — Костя. Гараська звонко шлёпает друга по руке, пожимает её.

— Вечером свидимся у Тимофея Пархомова. Ага?

Потом и Косте пора уходить. Надо стреножить коня, уздечку запрятать в стог.

— Ну, бывай, Танцор, пасись, в руки никому не давайся!

Крайние дома в Сальковке, огороженные ивовыми плетнями, как и в Поречном, неприглядные, низенькие. Будто, борясь с каким-то злым богатырём, не осилили — ушли в землю по колено, по самые оконца, а подняться так и не смогли.

Посреди улицы на зелёной, незаезженной муравке бродят гуси, у одного из домов кружком сидят ребятишки.

Был час заката. Раскалённый солнечный диск, большой и круглый, как решето, висел над самой землёй, накаляя собой кромку горизонта. По небу вверх и в стороны растеклись золотые подпалины. Потом солнце прожгло щель между небом и землёй и соскользнуло туда. Но не всё. Самый краешек защемило, от этого он засиял ещё нестерпимей, и во все стороны от него побежали также нестерпимо сияющие игольчатые лучи. Дети, сидящие на траве, то заглядывались на это ежедневное чудо, то снова принимались за свой какой-то, видать, очень важный разговор. «Хорошо быть маленьким, — подумал Костя. — Война не война — у них свои дела, и ни о чём больше знать не знают».

Он пошёл вперёд. Сильно стоптанные обутки, отцовский пиджак с подвёрнутыми рукавами, сумка через плечо — не то чтобы нищенская, а всё же таки сума — показывали, что идёт издалека.

Между тем застрявшая было краюшка солнца тоже исчезла. Небо отдавало земле последний жар заката. Поднимая красноватые клубы пыли над дорогой, возвращалось домой стадо. Костя шёл серединой улицы. Коровы касались его тёплыми боками, обдавали запахом молока, навоза, а он, то похлопывая их по спинам, то отклоняясь от слишком энергичного взмаха рогатой головы, всё шёл вперёд и смотрел по сторонам.

Теперь он близко видел настоящих колчаковцев в военной, иностранного образца одежде, слышал их голоса. Не те голоса, которыми отдают команды каратели — их Костя вовек не забудет, — и не те хриплые, похожие на вой, какие доводилось слышать в ближнем бою, а обыкновенные, мирные, смеющиеся и разговаривающие голоса как будто обычных с виду людей. Но Костя знал, что это нелюди, и от ненависти к ним, натягивающей каждый нерв, и оттого, что её нельзя ничем выдать, ознобные мурашки покалывали его спину.

Костя обратил внимание на то, что, кроме военных, в селе есть ещё чужие, без всякой военной формы, просто мужики. Что люди эти — чужие, можно было заметить по тому, как они бездельно толпятся кучками, громко, праздно разговаривают, хотя во дворах в это время ещё много работы. Кроме того, Костя заметил на некоторых из них оружие, притом неодинаковое. У одного — большущий маузер в деревянной кобуре свисал с пояса, а у другого виден был вовсе не большой наганчик.

Солдаты — это было понятно, а вот эти мужики — что-то новое. Но ясно: они заодно с солдатами, раз вместе здесь. У одного дома, где толпилось несколько таких людей, Костя остановился и присел на скамеечку у ворот.

Коренастый мужик в картузе с переломанным надвое козырьком, посверкивая хитрыми глазками, рассказывал про какого-то Мелентия из своего села, который съедал за один присест двадцать пять блинов и на спор мог ещё сверх того умять незнамо сколько.

Под такой разговор захотелось есть. Костя достал из сумки кусок хлеба, начал жевать — на него стали искоса поглядывать. Съел хлеб, обдёрнул на себе одежду и нарочито браво обратился к мужикам:

— Здравствуйте, дяденьки!

— Здоров, здоров, молодец! Кто таков будешь?