Раиса Григорьева - Крестьянский сын

Поверх всегдашней домотканой рубахи на Никифоре красовалась дорогая жилетка в пёстрых цветочках, а с головы он снял и держал в руке, не зная, куда деть, свою вечную шапку, облезлую до того, что трудно было определить, из какого она меха. И зимой и летом эта шапка торчала у Редькина на голове. По ней можно было узнать хозяина, ещё не видя его самого. Теперь почему-то Костя не мог отвести глаз от этой шапки. Будто от того, что он не смотрит Редькину в лицо, старый балабол и пьяница, неведомо почему оказавшийся вместе с этими бандитами, и сам его, Костю, не заметит.

Это продолжалось очень недолго, какую-то часть минуты. Когда Костя заставил себя спокойно и беспечно оглядеться вокруг, гости ещё не успели сесть, ещё стаканы в их руках были полны.

— Мотри-ка, — услыхал он дребезжащий голос Редькина, — тута землячок сидит! Каким тебя ветром, паря, занесло?

Костя медлил с ответом. Его сосед по столу объяснил пришедшему, каким случаем оказался среди них мальчишка.

— Да ты что? — громко удивился Редькин. — Да быть же не может этого. Я сам вовсе недавно домой наведывался — там был коновал, в Поречке! И военных на лошадях никаких не было…

Вот этого боялся Костя с первой секунды, как увидел Редькина. Мужики, явно заинтересованные, стали замолкать и прислушиваться.

Костя пошёл из-за стола навстречу Редькину, то есть поближе к двери. «Вовсе недавно — это когда? — быстро соображает он. — Вчера? Неделю назад?» Ноги сами, без Костиного хотения, готовы вынести его вон из этого дома.

— Это третьёводни было! — выпаливает он, и что-то внутри у него сжимается: сейчас начнётся…

— Третьёводни если, то так. Я-то ведь уж дён как пять дома был, — успокаивается Редькин.

Пронесло.

— Дак оставайся, паря, с нами. У нас и ещё, однако, из Поречного есть. И, знаешь-ка, из каких самостоятельных есть-то!

Костя слушал молча, но во взгляде его Редькин уловил сомнение.

— Что я, думаешь, несамостоятельный? Не-ет, Редькин, сказать, тоже не в дровах найденный. — Старик горделиво похлопал себя по животу, затянутому в дорогую жилетку с чужого плеча. — Плесни-ка, мил человек, расскажу, как достался трохвей-то этот. Слышь, плесни, говорю, — настойчиво протягивал кружку к столу, но наливать ему не спешили — в бутыли на столе и в жбане на полу было пусто.

Приступили к хозяйке.

— Нету более, — повалилась та в ноги, — ни росинки нету. Сами же, родименькие, выжрали до сухого дна, теперь хоть убейте — нету.

— Погоди-ка, — сказал один из тех, кто пришёл вместе с Редькиным. — У нас-то, где мы стояли в избе, ещё оставалась четверть непочатая. Сюда надо принесть.

— Во, малого надо наладить, пусть притащит.

— Я к военным хотел, про батю спросить…

— Мало чего — хотел! Ступай давай, ещё вякает! — рыкнул на него Агарок.

— Иди, иди, а как принесёшь, тебя тогда земляк к пехоте-то и сводит, — добавил «дяденька», к которому обращался Костя.

Редькин, не очень понимая, куда это он должен будет сводить Костю, согласно кивал пьяненькой головой:

— Ага, сходи. Скажешь: «Редькин Никифор велел вина выдать!»

Очутившись за воротами, Костя глубоко вдохнул пахнущий дымом вечерней топки воздух. Ничего на свете ему так не хотелось, как прянуть сейчас за угол и больше не возвращаться к бандитам из дружины святого креста. Однако возможность заглянуть «по-свойски» в дома, где расквартирована вражеская пехота, — такая возможность слишком редка, чтоб настоящий разведчик пренебрёг ею и сбежал. Костя — разведчик. Тяжело вздохнув, он направился в дом, который ему указали.

Приближаясь, услышал резкие выкрики, ругань, потом два выстрела подряд. В доме, за его жёлто светящимися окнами, видно было беспорядочное движение, мелькание теней. Костя немного выждал и, так как выстрелов больше не слышно было, осторожно взошёл на крыльцо и прислушался.

— Связать его надо, к чёртовой матери! — донеслось до него. — Щенок ещё, а в большие кобели лезет!

— И то свинья. С меня, однако, весь хмель сошёл, как он стрелять начал. Надо же этак нахлебаться — по своим бухать. Чуть не убил!

— Ещё вязать, дерьмо такое! Гляди, наган отняли, так он уже весь вышел, сейчас сам перекувырнётся.

Голоса звучали уже спокойнее. Видимо, того, с кем была драка, успели угомонить.

Костя потянул на себя дверь.

— Пить не умеет, сволочь! Другому бы давно морду своротили, а этот хорохорится, потому знает — всех богаче, сам Поклонов!

Отступать было поздно. Костя был уже в избе. И видел его — лампочка, стоящая на столе, хорошо освещала горницу. Да, это был он, Федька Поклонов, и сидел он на лавке, раскачиваясь из стороны в сторону, делая своей по-отцовски короткопалой рукой какие-то вялые, неопределённые движения, не то грозил кому-то, не то песню вёл перед невидимым хором. Кудрявые его волосы жалкими мокрыми сосульками облепили опухшее, как у утопленника, серо-синюшное лицо. Красивые полные Федькины губы обмякли, слюняво распустились. Глаза были открыты, но глядели перед собой без всякого смысла.