Анна Бодрова - Аринкино утро

— Вот квас, вы хотели пить, тётя Маша.

Обветренными, сухими губами она коснулась кувшина и, держа его двумя руками, закрыв глаза, с такой жадностью пила, что Аринке казалось, будто она целый год не пила.

Растроганная вниманием Аринки, Марья опять заплакала.

— Ой, родная ты моя, умница, душа-то какая у тебя добрая, дай-то бог тебе здоровья. Спасибочко-то тебе большое, — сквозь слёзы благодарила она.

Аринка смущалась, переминалась с ноги на ногу, ничего особенного она в сущности и не сделала, зачем так благодарить-то.

— На здоровье, тётя Маша, на здоровье. Так я побегу, мне надо скорей.

Вечером, за ужином, Аринка докладывала Симону о своих делах. Не все и не всегда её ругают, а вот и спасибо говорят. И она со всеми подробностями рассказала о Марье Макарихе. Услышав такое, Елизавета Петровна помрачнела. Аринка поняла, что ни к чему разболталась.

— Ни к чему эти услуги, — сухо сказала мать. — Всем не наугождаешься. Обо всех не наплачешься.

— Совсем неплохо сделать человеку добро, — сказал Симон и ласково потрепал Аринку по щеке.

— А мне кто добро сделал? Кто мне в жизни помог? — вдруг взорвалась Елизавета Петровна и, волнуясь, с гневом стала выговаривать мужу: — В семнадцатом году у меня не двое, а четверо детей было и ещё этих двойня родилась, — она кивнула в сторону Аринки, — а ты в армию ушёл, Советы защищать. А я одна осталась с шестью детьми! Ты понимаешь, что это такое? Билась, как рыба об лёд. Задыхалась в работе, мёрзла в нетопленой избе. Голодала. Кто мне помог? И вот эту самую Марью просила я тогда, она была здоровой крепкой девкой: «Помоги ты мне сжать рожь», обещала ей отдать свою лучшую праздничную кофту. А она мне что сказала: «Мне на хозяина надоело работать». А я её умоляю. «Маша, — говорю, — войди в моё положение, детей у меня много, не управиться мне, помоги». А она мне что ответила: «Сумела нарожать, сумей и накормить». Вот сколько лет прошло, а у меня по сие время эти её слова в ушах стоят. Вот теперь пусть она в моей шкуре походит. И то в половинной, сейчас войны нет, голода нет, и детей у неё не шестеро, а только двое. Бог шельму метит. — Гневно стуча ложкой по чугуну, Елизавета Петровна вне себя удалилась на кухню. Все молча вылезли из-за стола, Варя стала собирать посуду.

Симон, притихший, ни к кому не обращаясь, как бы сам с собою стал рассуждать:

— Вот оно так и получилось, одно за другое цепляется: Марья в своё время прошла мимо чужого горя, не помогла, а теперь сама сидит в нём. А была б она человеком добрым, глядишь, и теперь ей добром бы ответили. Кинь кусок вперёд, пойдёшь и найдёшь. Теперь-то она поняла это.

Аринка в полном смятении никак не могла понять одного: как угадать, где хороший человек, а где плохой? Кому делать добро, а кому не делать? Растерянно моргая глазами, она смотрела на Симона и как бы спрашивала его об этом. Он хитро ухмыльнулся:

— Ну а ты что скажешь, сверчок?

Аринка подозрительно покосилась на дверь, нет ли там матери, и, прильнув к отцу, доверительно призналась:

— Тятя, мне жалко её. И Женька с Ванькой у неё целый день одни и одни. И едят только хлеб с солью. А как она плачет! И всё голосит и голосит!

Симон с оживлением подхватил:

— Вот и хорошо, что жалко. Всегда жалей человека в беде. А раз жалко, то и помоги ему по мере сил своих.

Отец и дочь, явно довольные друг другом, вышли во двор. Дел-то там невпроворот.

Сено убрали всей семьёй. До чего же было его много! Все луговины огорода запружены им. Варя с матерью сгребали сено в пушистые валы. Симон подхватывал его на деревянные вилы и, смачно крикнув, рывком подбрасывал копну кверху. Громадная охапка повисала у него над головой, и он нёс её бережно, как знамя. В сарае, у самой крыши орудовал Ивашка, он на лету подхватывал сено и уминал его ногами, руками и всем телом.

— По краям уминай хорошенько, под крышу толкай, — советовал Симон.

— Сам знаю, — огрызался Ивашка, обливаясь потом, задыхаясь от жары и пыли.

Аринка тщательно, всё до сенинки подгребала после всех.

Покончив с сеном, Ивашка подкатился к Симону.

— Тять, дай на речку сбегаю. Крючки поставлю, может, щука попадётся. Та самая, помнишь, давеча я говорил. Ходит там она, не раз её видел. Уха знаешь какая будет. Пусти. А?

«Знает, стервец, чем батьку купить», — подумал Симон. Он очень любил уху.

Аринке тоже хотелось удрать поскорее на улицу. Давно в лапту не играла, девчонок не видела, да и просто по воле соскучилась. Но Елизавета Петровна остановила её: