Виктор Баныкин - Бедовый мальчишка

Теперь Костик выглядывая за калитку, всегда здоровался с Джамбулом, если тот восседает на своей любимой скамеечке. И старик всегда приподнимает над голой, как коленка, сверкающей головой выгоревшую фуражку с почерневшим «крабом», блестевшим когда-то золотом.

Но сейчас Джамбул, пригретый солнышком, дремал и не ответил на Костино приветствие.

«Неужели и нынче не придет от мамы письмо?» — думал Костик, уставший поджидать девушку-почтальона.

Прибежала откуда-то собака. Она была вся белая, лишь вдоль спины у нее протянулся вздыбленный черный ремешок. Сев напротив Костика, собака умильно посмотрела ему в глаза.

— Белка, ты есть хочешь? — спросил Костик.

Собака быстро-быстро завозила по траве крючковатым в репьях хвостом. Потом подняла одно ухо и чуть набок склонила голову, все так же преданно глядя на Костика.

— Подожди меня здесь, сейчас принесу.

Костик сходил домой и вернулся с горбушкой черного хлеба. Белка терпеливо сидела все на том же месте. Острая, лисья ее мордочка ощерилась в признательной улыбке, когда она увидела в руках Костика хлеб.

— Лови! — Костик отщипнул от горбушки корочку и подбросил вверх.

Проворная Белка на лету поймала корку и сразу же проглотила ее.

Проглотила, облизнулась и снова насторожилась, навострив уже оба уха.

Накормив собаку, Костик собрался уходить, но в это время его окликнули:

— Мальчик, тебя можно на минутку?

Оглянулся Костик, а перед домом напротив стоит молодая бледная женщина, зябко кутаясь в кашемировый полушалок с пунцовыми розами.

— Вы меня? — спросил Костик.

— Подойди, пожалуйста, — кивнула женщина.

Костик перешел дорогу. На некотором расстоянии семенила собака, готовая броситься в огонь и в воду за своим другом.

Когда женщина снова заговорила, на ее щеках, опушенных еле приметными искристыми волосиками, вспыхнул слабый румянец.

— Это собака твоя?

— Нет. Она, наверно, ничья… Как только мы с Тимкой приехали, и она откуда-то появилась. И теперь, знаете ли, каждый день прибегает к нашей калитке. — Костик поднял на женщину свои большие чистые глаза, отороченные густыми ресницами, и та почему-то еще больше покраснела.

— Ты любишь животных? Очень любишь?

Пожав плечами, Костик тоже покраснел. Негромко и смущенно он проговорил, точно признавался в чем-то зазорном:

— Ara, люблю.

И тут Костик вдруг увидел на руках у женщины мягкий дымчатый комок. Женщина чуть отвела в сторону конец полушалка, и этот дымчатый клубочек, так уютно устроившийся у нее на груди, приподнял потешную усатую мордочку, уставясь на Костика зелеными горящими бусинками.

— Ночью околела кошка, и котята остались сиротами, — сказала женщина и вздохнула. — Они, правда, уже подросли и сами из блюдца лакают молоко. Хочешь, я тебе подарю этого котенка? Их было четверо, двоих уже отдали. Себе я оставила такого же дымчатого.

— Если вам не жалко… подарите, — сказал Костик. И руки его как-то сами потянулись к пушистому живому клубку.

— Люби Мишку, он такой еще беспомощный, — женщина впервые улыбнулась. — Я его Мишкой назвала… Правда, похож на маленького медвежонка? И представь, он уже знает свое имя.

Она нежно погладила котенка по мягкой волнистой спинке и опять вздохнула.

Костик взял Мишку на руки и тоже прижал его к груди.

— Спасибо… большое-пребольшое! — выпалил Костик и со всех ног помчался через дорогу к себе на дачу.

— Ти-имка! Ти-имка! — кричал счастливый Костик, подбегая к веранде. — Посмотри, какую зверюгу я принес!

Вечером, перед сном, Тимка и Костик, спасаясь от духоты, залезли на крышу веранды. Расстелили лоскутное бабушкино одеяло на шершавые, все еще тепленькие доски, пахнущие солнцем и старыми дровами. Потом поспорили, кому на каком месте сидеть. А потом сидели, глядя на глухое июльское небо с редкими одинокими звездами и молчали. Лень было даже разговаривать.

Справа, из оврага, начинавшегося сразу же за садом, за вымахавшими до синего неба тополями и кленами, черной стеной стоявшими над обрывом, нет-нет да и потянет робкой, но такой освежающей прохладой.

И Костику представлялось блаженством валяться на крыше и, ни о чем не думая, вглядываться в таинственный мрак опрокинутой над землей небесной чаши. Правда, какое можно придумать еще более приятное занятие после длинного-длинного дня, неистово знойного, удручающе ослепительного?

Под боком у тебя доверчиво пристроился Мишка, влажным носом уткнувшись в ямку под мышкой, а ты лежишь неподвижно, подсунув под голову руки, лежишь и смотришь, не мигая, на небо. И если долго и пристально вглядываться в темную, точно продымленную небесную высь, она перестает казаться пустынной.