Герман Матвеев - Новый директор

— Ничего… Я должна уйти… — начала секретарь, сморкаясь в мокрый платок. — Совсем уйти с работы… Вот я приготовила заявление.

— Почему?

— Я должна вам сознаться… Это я виновата. Я предупредила артель о выселении… Я слышала ваш разговор по телефону и отнесла им неподписанный договор…

— Ах, вот причина слез! Я знал.

Мария Васильевна не успела донести платок до лица — рука так и повисла в воздухе.

— Вы знали? — с удивлением спросила она — Откуда?

— Плохим бы я был следователем угрозыска, если бы ничего не знал, — шутливо ответил Горюнов. — Из-за этого и собираетесь уйти?

— Да. Я вам всё испортила.

— Не огорчайтесь. Случилось так, что вы не только не испортили, но даже помогли. Помимо вашей воли, но помогли. Я рад, что вы признались, и всё, что было, никак не повлияет на мое доверие к вам. Успокойтесь. Мне сказали, что вернулась Марина Федотовна?

— Да. Она в кабинете.

— Акт вы перепечатали?

— Да. Он у нее.

Марина Федотовна сидела за столом и читала приемо-сдаточный акт. Уже знакомые Горюнову чуть выпуклые глаза ее не выражали ни радости, ни удивления, ни даже неприязни, когда она увидела нового директора.

— Вы Горюнов? — спросила она. — Мы, кажется, где-то встречались…

— Здесь.

— Что значит «здесь»?

— Здесь. В этом кабинете, весной.

— Ах, да… Теперь вспомнила. Вы работали в милиции и приходили по поводу Чумаченко и его компании. Помню, помню… Они еще в колонии?

— Не знаю.

— Не потому ли вас и назначили директором в нашу школу? Любопытно! Это всё Борис Михайлович экспериментирует… Вы конечно член партии?

— Да.

— Тем лучше…

Встречаясь с такими самоуверенными и бесцеремонными, как Марина Федотовна, людьми, Константин Семенович обычно замыкался, или, как говорят, уходил в себя, но сейчас ему захотелось поглубже понять эту женщину. Ведь она в течение многих лет имела дело с воспитанием детей. От нее зависела здесь и будет зависеть работа и порядок жизни в другой школе. Константин Семенович невольно вспомнил Ушинского… «Воспитатель, — говорил Ушинский, — поставленный лицом к лицу с воспитанниками, в самом себе заключает всю возможность успехов воспитания. Главнейшая дорога… воспитания есть убеждение… Всякая программа преподавания, всякая метода воспитания, как бы хороша она ни была, не перешедшая в убеждение воспитателя, останется мертвой буквой, не имеющей никакой силы в действительности… Воспитатель никогда не может быть слепым исполнителем инструкций: не согретая теплотой его личного убеждения, она не будет иметь никакой силы». Эти слова Ушинского Константин Семенович знал наизусть. Знал он и об огромной роли директора в воспитательном процессе. Глядя на директрису, он вспомнил и Макаренко: достаточно было, например, Макаренко оставить коммуну, а на его месте оказаться «чиновнику», как все достижения коммуны превратились в воспоминания.

Марина Федотовна не мешала Горюнову думать и разглядывать ее, — она читала акт. Константин Семенович ждал всяческих придирок, опасался даже, что нужен будет представитель роно для передачи дел, но, оказалось, ошибся: без лишних разговоров директриса подписала акт.

— Ну что ж… С меня этой школы хватит! — со вздохом сказала она. — Вам я не завидую, но желаю успеха.

— Мне хотелось бы услышать от вас какие-то пожелания, — сказал Константин Семенович. — Вы, может быть, ставили перед коллективом воспитательные цели… Я постараюсь понять их… Кроме того, хотелось бы услышать от вас характеристики…

Марина Федотовна подозрительно посмотрела на Горюнова, но встретила его спокойный, внимательный взгляд.

— Не знаю, товарищ Горюнов… Вряд ли вам пригодятся мои характеристики. Вы за это время столько успели наломать… У вас появились поклонницы… или сторонницы. Скажите, пожалуйста, зачем вы, например, сломали вешалку?

— Решетку?

— Ну да, решетку. У вас же всё разворуют!

— Кто?

— Ну что вы не знаете, кто? Вы же сами разбирали дело Чумаченко. Или вы думаете, что таких больше не осталось?

— Нет. Просто я думаю, что честность нужно воспитывать не решетками и замками, а доверием.

— Идеализм! — неожиданно изрекла Марина Федотовна, но сейчас же, приложив руку к груди, продолжала: — Дело ваше, конечно. Вам придется отвечать, но я бы на вашем месте так опрометчиво не поступала.

Несколько снисходительный и даже покровительственный тон Марины Федотовны можно было объяснить тем, что она имела солидный стаж директорства и считала себя хорошим администратором, тогда как Константин Семенович впервые брался за это дело.