Вильям Козлов - Юрка Гусь

Маленький, ощетинившийся, втянув голову в плечи, стоял мальчишка в кругу взрослых. Судорожным движением запахнул пиджак. Но пиджак оттопырился на груди: оттуда выпирал украденный кусок сала.

В глазах мальчишки нет страха: «Хоть на кусочки разрежьте, а я все равно не боюсь!»

— Чей будешь? Как звать, говорю?

— Никак! — буркнул мальчишка, быстро взмахнув длинными черными ресницами.

— А што это с ним разговаривать! — Тетка в рыжих чулках оттолкнула милиционера, выхватила у мальчишки из-за пазухи кусок сала и хлестко шлепнула по лицу.

Голова мальчишки мотнулась в сторону. Лицо посерело, и на нем выступили маленькие твердые скулы.

— Не трожь мальчишку, дурья голова! — возмутился старик. — У него брюхо с голодухи подвело… Не от хорошей жизни потянул твой поганый шелгун.

— Кончай базар! — крикнул милиционер и, подталкивая впереди себя мальчишку, пошел к выходу.

На улице темно. Ветер обрадованно заполоскал на мальчишке лохмотья. В привокзальном саду, высоко над головой, стукались друг о дружку голые ветви тополей. Пыхтел маневровый, набирая воду. Из трубы сыпались искры, озаряя покачивающийся над тендером водолей. Там, где поблескивающие пунктирные линии рельсов собрались в одну точку, ярко горел красный глаз семафора.

— Ну куда я тебя дену, чертенок? Пойдем в поселковый, что ли?..

Из сумрака выдвинулась высоченная водонапорная башня. Кто-то гремел ведрами.

— Куда бы тебя на ночь пристроить…

— Пусти ты меня, дяденька!

— Куда же ты, чудак, пойдешь? — попыхивая самокруткой, задумчиво сказал милиционер. — На вокзал сунешься — шею намылят. В избу на ночь глядя никто не пустит. Сам понимаешь, война. А на дворе слякоть… Сгинешь!

В уши, нарастая, лез гул. Все ближе, сильнее; казалось, небо дрожит, звезды пляшут. Это на запад прошли тяжелые бомбардировщики. Милиционер сердито посмотрел на присевший за дорогой дом. Сквозь маскировочный ставень пробивался тоненький лучик света.

— Опять бабка щель не заткнула, — пробормотал милиционер. — Пойти сказать, что ли? Постой, я сейчас…

Поднялся на крыльцо, но остановился и неуверенно спросил:

— А не сбежишь, чертенок?

Мальчишка молчал. Милиционер бросил цигарку на землю, затоптал сапогом.

— Пошли вместе!

Милиционер стучал долго. У мальчишки лопнуло терпение. Он изо всей силы двинул в дверь ботинком.

— Кто там? — послышался глухой старческий голос.

— Свои, Петровна, — бодро ответил милиционер. — Это я, Егоров.

Дверь, заскрипев, отворилась.

— Зачем пришел-то, родимый? — не очень приветливо встретила их бабка. — Опять постояльца привел? Вот наказание божье!

Изба пахнула на них теплом, запахами вареной картошки, подсолнечного масла. Егоров подковылял к маскировочному щиту, грубо сколоченному из картона и досок, засунул в щель палец.

— Разбомбит из-за тебя, бабка, немец… Сколько раз говорю: заделай щель.

Петровна, небольшая сухонькая старушка в серой вязаной кофте, приложила сморщенную ладонь к уху.

— Кричи громче, не слышу!

— Куда там… Не слышишь! Вот что, Петровна, пускай парнишка переночует у тебя… Одну ночь только, а завтра с товарняком в Бологое отправлю.

— Ночует… — Бабка, наклонив голову набок, недовольно оглядела мальчишкины лохмотья. — А грязищи-то на нем — воз! Куда я тебя положу? У тебя небось вшей больше, чем волос на головушке.

Егоров ушел.

Мальчишка слышал, как в коридоре он сказал бабке: «Покорми, Петровна, мальца, голодный он».

Бабка долго шарила в русской печи. Огромная двурукая тень двигала по стене локтями.

На столе, в который намертво въелась старая, порезанная во многих местах клеенка, появились начатая краюха ржаного хлеба, алюминиевая чашка с гречневой кашей, пол-литровая бутылка молока.

— Поешь, сынок.

Бабка уселась напротив и с любопытством уставилась на мальчишку.

— Где батька-то с маткой? Потерял?.. Где-то мой Мишенька… Как ушел на третий день, будто в воду канул. Ни одной весточки… Да ты ешь на здоровье, ешь!

Мальчишка, проглотив слюну, посмотрел поверх чашки с кашей на икону в позолоте. Перед иконой теплилась лампадка.

— А бога вовсе нет, — хрипло сказал он. — Хочешь плюну на икону — и ничего мне не будет?

Черная, без единого седого волоска голова бабки Василисы возмущенно затряслась, сухонькие руки забегали по кофте.

— Тьфу!.. Да как твой язык повернулся?

Бабка встала, кряхтя и что-то ворча под нос, взобралась на скамейку, потом на треснувший посередине чурбан и скрылась на печи за колыхающейся ситцевой занавеской.