Клара Ярункова - Единственная

Некоторые слова из «Пастушка» я не поняла. Бабушка мне объяснила, что «повойник» — такой платок, которым раньше женщины обкручивали головы, «смутный» — значит грустный, печальный, «орать» — значит пахать. Смех!

В девять часов за Вербой захлопнулись двери, папка пришел в кухню и молча стал ужинать. Я шмыгнула в комнату выспросить маму, что было. Выяснилось, что Верба явилась вовсе не «посещать семью», а просто она встретилась с мамой в магазине. Потом, когда они проходили по нашему двору, мальчишки громко здоровались с Вербой, чтобы она их узнала даже в темноте. Шупо, тот даже спросил: «Куда вы, товарищ учительница?» Он любит так подлизываться. А Верба ему и ответь: «Меня пригласили на чашку кофе».

Когда мама это сказала, я чуть не умерла.

— Ох, ты же меня просто убила! — произнесла я, когда ко мне вернулся дар речи. — Теперь я во двор ни ногой!

— Да что такого? — не поняла мама.

— Что? — я была готова разреветься. — Ты еще спрашиваешь?

Я ей объяснила, что теперь все думают, будто она нарочно затащила к нам Вербу, чтобы та мне покровительствовала. Я бы думала то же самое, если б была тогда во дворе.

— Да, здорово ты меня подкосила, теперь мне крышка!

— Ну, знаешь, — рассердилась мама, — не выдумывай глупости! Мы знакомы с ней девять лет, почему же нельзя нам посидеть за чашкой кофе?

— Я же тебе говорю почему! — крикнула я.

— Замолчи! — Мама даже ногой топнула. — Если кто что скажет, ты объяснишь, и дело с концом! А теперь иди спать.

Скажет! В том-то и дело, что никто ничего не скажет, а думать будут все! Некому и объяснять-то будет! Нет, пропала я совсем!

Перед сном я попросила маму, чтобы никто никогда не вздумал мне покровительствовать. Что я, Бабинская?

Надо еще сказать это же отцу, с него скорее станется…

На следующий день меня опять услали на каток. Возвращаясь с Иваном и Марцелой, мы разговаривали о Банска-Бистрице — там, оказывается, в моде больше лыжи, чем коньки. Иван, оригинальничая, говорил банска-бистрицким говором:

— Кабы у нас да таки круты горы-то, и мы б все на лыжи-то становились бы, не на эти несчастные железки-то.

Может быть. Я на лыжах катаюсь неважно, поэтому предпочитаю коньки. Ивана я на лыжах не видела. По его словам, нет в Банска-Бистрице лучшего горнолыжника, чем он.

— А теперь скажи, какую девчонку ты там закадрил, — подковырнула я его. — Я знаю тамошних девчат, вот мне и интересно.

Только Иван расхвастался, что, ясное дело, девчонок было много, а всех он запомнить не может, как вдруг меня словно обухом по голове стукнуло: вижу, стоят под нашим балконом две знакомые фигуры и глазеют вверх. Хорошенькое место выбрали, тупицы! Я так и обмерла, представив себе, что кто-нибудь из наших выйдет на балкон и посмотрит вниз. Надо было чуть не наскочить на них, чтоб они оторвались от нашего балкона и опустили взгляд на нормальный уровень.

— Привет! — первым очнулся веснушчатый Шанё. — Вот случай!

Ничего себе случай! Правда, хорош?

А другой — Имро — слова не мог выговорить.

— Ты тут живешь? — сказал опять-таки Шанё. Господи, шпионят за мной, как Шерлоки Холмсы, а еще спрашивают, тут ли я живу! Ну и обезьяна этот Шанё!

Тут, слава богу, фонарь замигал, и Имро наконец собрался с духом.

— Тоже мне освещение, правда? — сказал, пренебрежительно взглянув вверх, — и в эту минуту фонарь окончательно погас.

— Не знаю, что это с ним, — посмотрела и я на фонарь. — Вообще-то он светит нормально.

Это был тот самый фонарь, который светит в комнату Штрбы, и Иван при его свете читает детективные романы, когда мать у него гасит лампу. Мы-то живем на четвертом этаже, выше фонаря. Но только я договорила, неоновые трубочки опять покраснели, замигали как сумасшедшие.

— А тебе в такой темноте не случается падать в ямы? — спросил Имро.

Вопрос был довольно трогательным, только не знаю, в какую яму я могла упасть, когда никакой не было.

— Ну, в ту, где улица раскопана, — объяснил Имро.

Однако и улица у нас не была раскопана, но я все же сказала:

— Нет, я не падаю. Обычно тут нормальное освещение.

Иван дьявольски ухмыльнулся и потянул за собой Марцелу. Я двинулась за ними.

— Чего же ты убегаешь? — преградил мне дорогу Шанё. — Теперь ты с нами знакома, можешь немножко поболтать!

Обезьяна невоспитанная! Еще насмехается!

— Между прочим, в прошлый раз вышло очень глупо, чтобы ты знал, — срезала я его. — Прочитай правила поведения, если не знаешь, что на улице с девчатами не знакомятся.