Клара Ярункова - Единственная

Однако с тех пор он всегда, как собирается пойти в ванную, сначала смотрит, где я. Только на бабушку ничего не действует. Разве что дерзость. Если б только она при этом не плакала! Но она до ужаса любит плакать!

Сегодня у нее не было настроения плакать. Она шлепнула меня по голой спине и выкатилась. Обычно-то я ей говорю: «Чего дерешься? Интересно, как бы это тебе понравилось!» Но сегодня я ей ничего не сказала. А кончилось, естественно, тем, что она сказала маме:

— Что-то мне девочка не нравится. Поставь-ка ей градусник.

Через минуту стук в дверь:

— Выходи, простудишься. Чего ты там так долго мокнешь?

Быстро моюсь — плохо, долго — опять нехорошо. Трудно так жить! Но я себе головы не ломаю. Вякну что-нибудь — и ладно.

Я надела пижаму и стала подкарауливать бабушку. Как только она опять явилась, я рывком открыла дверь и прыгнула на нее. Она чуть не упала, но я была готова к этому и подхватила ее. Очень ей не хотелось смеяться, да она не удержалась. Но стоило мне отпустить ее, как она коршуном влетела в ванную и начала сзывать всю семью — пусть-де посмотрят, какая после меня черная вода! Ну и что такого? За всю неделю я мылась один только раз в ту самую ночь. Да и то не потому, что была грязная. Когда тетя Маша гнала нас мыться, дядя всегда говорил, что от грязи еще никто не умер, а вот от чрезмерной чистоты — случалось. Нам это было на руку, потому что вода была холодная как лед. Но дома я как раз очень соблюдаю чистоту.

Потом бабушка вычесала мне волосы густым гребешком. От этого она ни за что не откажется. Отец сердится: мы, говорит, живем не в средневековье, чтобы она меня терзала вшивым гребешком, словно мачеха какая-нибудь. Но я не сопротивляюсь — это очень даже приятно.

Спать мне совсем не хотелось. Родители начали меня расспрашивать, успели вытянуть из меня все, что я делала эту неделю. Кое о чем я рассказала, но не обо всем. Зачем? Еще перепугаются… И вообще у меня не было настроения рассказывать, мне, наоборот, хотелось знать, здесь ли Ева и остальные ребята. Как они будут мне завидовать, глядя на мой загар!

Потом меня все-таки загнали в постель, был уже час ночи. И радио не позволили включать. Мама сказала, что ляжет в моей комнате на софе. Это меня обрадовало. Я прыгнула в постель и наладилась ждать ее.

Однако на меня сейчас же напала дремота. Мама-то пришла, но я уже не могла рассказать ей про самое главное. У меня в постели такая ложбина, от нее кривится позвоночник (скоро мне купят тахту), зато спится в ней божественно. Я хотела погасить ночную лампу, но не могла даже руки протянуть.

Я еще слышала, как мама расчесывает волосы. Электричество так и щелкало, из-под гребешка выскакивали искры. Я их не видела, так как была не в состоянии открыть глаза, но знала, что они летают вокруг маминой головы, как маленькие голубые мушки.

Проснулась я в десять часов! Ну, не жалко ли так тратить время каникул? Всюду было тихо, как в заснеженном лесу. Все было убрано. Даже около моей постели!

Бабушка сидела в кухне, смешно смотрела в книгу через очки в простой оправе, но сразу сняла их и надела другие — не для чтения.

Она уже изготовила список всего, что я забыла. Стала я читать:

1. Домашние туфли (конечно, остались там под кроватью).

2. Одна варежка (сгорела на печке).

3. Четыре носовых платка (один я потеряла, когда поднималась по канатной дороге, остальные не знаю где).

4. Пара рейтуз (их я отдала Бабуле, потому что она мерзла: проделала дырки для рук, а резинку затянула ей вокруг шеи).

5. Две майки (понятия не имею, куда они девались).

6. Все для рисования (ну ясно, бросила тогда в столовой).

7. Предметы туалета (да ну, забыла только зубную щетку, пасту, стаканчик и полотенце).

— Не понимаю твое пристрастие все преувеличивать, — сказала я бабушке: ей всегда ужасно жалко всякой ерунды.

На самом деле я иной раз и не такое забываю! Даже самые нужные вещи. Могу, например, отправиться на урок рисования, а с собой возьму школьный портфель, в котором ни одного карандашика. Или летом на пляже вдруг обнаруживаю, что не взяла купальник. Из школы я чуть не каждую перемену бегаю домой за забытыми вещами. А из молочной принесу что угодно, кроме молока.

— Ужо погоди, — пугает меня бабушка, — когда-нибудь голову потеряешь, тем и кончится!

Господи! Слыхала я это сто тысяч раз!

Я спустилась к Еве. Они все еще не приехали из Чаниковц. Встретила Марцелу. Позвала к нам, но ей было некогда. Она потеряла сезонный билет на каток и теперь мчалась загонять книги букинисту. Хотела я посмотреть, что она несет, — не дала. Понятно! Это не ее книги, отцовские. У них в маленькой комнате под кроватью ящик стоит с книгами, вот Марцела из него и потягивает. Вчера, говорит, продала на целых сорок две кроны, недостает еще двадцати двух. Она ужасно нервничала, сказала, зайдет потом. Я ее поняла. Однако она не забыла спросить про Йожо Богунского. Тут ей никакая нервозность не помешала. Марцела с Иваном вернулись после каникул позавчера. Они были в Банска-Бистрице. У них там тоже тетка.