Юрий Сальников - Шестиклассники

Он с азартом захлопал в ладоши, когда Таисия Николаевна объявила:

— Первая премия присуждается третьему звену!

Отойдя от учительницы и развёртывая шелестящую красную конфету, он оказался рядом с Аней. Она тоже развёртывала конфету.

Они взглянули друг на друга и рассмеялись. И Лёня сам не ожидал, как у него вырвались слова:

— Если в другой раз по цепочке придется… ты не думай, я пулей!

Аня ничего не ответила, только снова засмеялась и, отбежав к девочкам, налетела на них ураганом, затормошила, закачала из стороны в сторону, пытаясь свалить на песок сразу и Машу, и Эммку, и ещё кого-то.

— Тише ты! — рассердились на неё девочки.

Стоящие около Таисии Николаевны ребята запели торжественный туш, вручая премию-конфету Варваре Самсоновне.

Потом все шумно играли на берегу в догоняшки и взбирались на обрыв, и прямо на краю обрыва Володя декламировал стихи Маяковского о советском паспорте, и, наконец, весело, с песнями, зашагали назад, уже не строем, а вразброд. Большинство девочек вертелось под ногами у Таисии Николаевны и Варвары Самсоновны, а часть ребят окружила Володю. Остальные, ловя друг друга, бегали по лесу, мелькая между стволами сосен.

И в городе долго не расставались. Девочки продолжали суетиться около учительниц, усаживали их в трамвае на свободные места, поддерживали при выходе из вагона, пошли провожать.

Повернул к себе, окружённый ребятами, и Володя. Весёлая компания постепенно таяла, шум, который сопровождал её, утихал, и Лёне становилось почему-то грустно. Он даже не сразу свернул на свою улицу, а пошел с Эдиком Зайцевым дальше. Дальше отправилась и Аня Смирнова, провожая Гусеву.

Лишь когда захлопнулась дверь подъезда за Эдиком, Лёня направился домой. И на углу Рабочей опять увидел Аню. Она тоже возвращалась к себе.

— Хорошо было, правда? — спросила она по-прежнему оживлённо и радостно, подходя совсем близко и шагая рядом.

Лёня кивнул.

— А как с Варварой Самсоновной вышло, — продолжала Аня. — Пообещал Володя познакомить с ней и в самом деле заново познакомил. Совсем другая она.

Лёня опять кивнул.

Высокие стены их дома уже закраснелись впереди. Донеслись мальчишечьи голоса со двора. Лёня невольно прибавил шагу.

Аня поспешно сказала:

— Послушай, Лёня, — и тоже прибавила шагу, чтобы не отставать от него, — послушай… Завтра родительское собрание, и ты не бойся… У тебя всё наладится…. Вот увидишь! Ты скажи маме. Так будет лучше — скажи!

Она заглядывала ему сбоку в лицо, стараясь понять, что он думает, и так горячо уговаривала, как будто от этого зависела её собственная судьба. Он вспомнил, как вместе они сейчас радовались, что их звено завоевало первую премию, вспомнил, как хорошо и приятно было ему с ребятами, и, отворачиваясь, буркнул:

— Ладно, скажу!

А чтобы Анька не очень-то воображала, он, сразу гикнув, побежал вперёд.

Он мчался, не задерживаясь, прямо к своему подъезду, убегая от Ани.

Но хотите знать по секрету? Если б он был уверен, что ребята во дворе не станут смеяться над тем, что Галкин гуляет с девчонкой, он прошёл бы сейчас рядом с Аней Смирновой по всему двору, до самой двери!

Переполненный впечатлениями, Лёня сразу, едва пришел домой, принялся рассказывать матери о походе в лес. Лидия Тарасовна сидела у стола и штопала носки. Она с улыбкой слушала сына, не прерывая.

Лёня думал, что ей всё очень интересно. Но когда он дошел, как ему казалось, до самого замечательного места, до игры в цитаты, Лидия Тарасовна обессиленно вытянула перед собой левую руку и неожиданно проговорила:

— У тебя, наверное, и эти дырявые.

— Кто — дырявые?

— Да носки-то… Как на огне горят. Не успеваю чинить. Рука ещё покоя не дает.

Рука у матери стала болеть недавно. Особенно ломит её перед переменой погоды, говорят, что это ревматизм. Должно быть, и сейчас сильно ломило — мать даже морщилась и, опустив руку, долго раскачивала её, словно маятник. Но рука рукой, носки носками, а к сбору это не относится. Можно было и не прерывать, тем более выговором: горит, мол, всё на тебе!

Лёня, обиженный, отошел к тумбочке. Мать, должно быть, ничего не заметила и, принимаясь опять за штопку, сказала:

— Хочу твоё пальтишко зимнее перелицевать. К зиме дело. А нового нынче купить не придется. Унесу завтра в мастерскую. Пока сделают, походишь в осеннем. Фуфайку под низ будешь надевать.