Эдуард Басс - Цирк Умберто

Тщетно останавливался Карас то здесь, то там, тщетно пытался ориентироваться. Он вспомнил, что как раз напротив центрального подъезда находилась таверна «Якорь», но какое там! — ее и в помине не было. Теперь там размещались американизированный бар «Элизиум» и поблескивающее никелем кафе-автомат «Сан-Суси», увенчанный виноградной лозой погребок «Гринцинг», где в сопровождении небольшого оркестра певцы из Вены исполняли народные песни, и дансинг «Батаклан» с витринами, заполненными фотографиями женщин. Ничто не напоминало о прошлом, все сверкало новизной, все было подчинено конъюнктуре и бездумному расточительству.

Карас отправился дальше, дошел до конца этой авеню наслаждений и свернул в кривую улочку. Он с нетерпением ждал, когда за углом покажется широкая полиглотская вывеска «Невесты моряка» — тихой бухты в бурной жизни Ференца Восатки, сержанта. Но, дойдя до угла, он оторопел: первый этаж дома носил следы недавней перестройки. Там, где во времена господства Восатки находились «Мексиканский залив» и «Карибское море», снова разместились магазины — канцелярский и булочная. Видимо, таверну опять ограничили одним «Путем провидения» — несколько столиков да стойка. Вместо броской рекламы Восатки над входом снова появилась прежняя облезлая и ветхая вывеска Мозеке.

«Умер сержант…» — мелькнуло в голове у Вашека, и сердце его сжалось.

Он бросился к двери, нажал ручку.

У входа, как и прежде, возвышалась стойка. За ней, свесив на руки седую голову, сидя дремала женщина. Услышав скрип двери, она подняла веки, и Вашек увидел большие, черные как уголья глаза, потухшие и застывшие, без искорки, без огня, который в них некогда пылал. Женщина, не шевелясь, смотрела на Вашека.

— Добрый день, — поздоровался Вашек. — Могу я видеть господина Восатку?

— Сержанта? — спросила женщина глубоким и сильным голосом, оставаясь недвижной, как статуя.

— Да.

— Его нету.

— А где он?

— Вы — кто? Уж конечно, не друг сержанта, для этого вы слишком молоды.

— Я Вашку.

— Вы… вы… Вашку?!

Потухшие глаза медленно скользили по нему.

— Так вы Вашку? Как вы изменились! Скажите, откуда сержант знал, что вы приедете?

— Он знал это?

— Очевидно. Он просил вам кое-что передать.

— Значит, он уехал?

— Уплыл.

— За океан? Помилуйте, да ведь ему уже за семьдесят!

— Семьдесят три.

— Куда же он уплыл? В Мексику?

— Нет, на Кубу, в Гавану или на Тринидад, смотря по обстоятельствам.

— Похоже, он собирается участвовать в восстании кубинцев против Испании, но оно было в прошлом году.

— Сержант тогда и уплыл.

— Но я три месяца тому назад получил от него из Гамбурга письмо!

— Совершенно верно. Это письмо отправила я, так он велел. Сержант сказал мне: «Если я не вернусь ровно через год, отправь письмо. А когда приедет Вашку, передай ему, что настоящий мужчина ради знамени не забывает о женщине, но и ради женщины не забудет о знамени. Я часто увлекался одним в ущерб другому, но теперь нашел наконец золотую середину».

Карас стоял, как зачарованный. Так вот каков тайный смысл двустишия:

Восатка услышал бой кубинских барабанов, звавших на борьбу, и пошел на их зов. Но к чему это поучение? Может быть, сержант узнал о поступке Елены и во всем винит его, Вашека? Или он только предчувствовал нечто подобное и хотел предостеречь друга? Да, конечно, вряд ли он что-нибудь знал, уехал-то он больше года тому назад. Старые тентовики не переписывались. Значит, он только предполагал возможность кризиса и бил тревогу. Сержант был прав, Карас признал это. Не сходи он с ума со своим театром, он, вероятно, раньше распознал бы то, что назревало в Елене.

Голова его лихорадочно работала, но вот одна мысль оттеснила все другое.

— Госпожа Адель, — обратился Карас к сидевшей перед ним женщине, — восстание на Кубе давно закончилось победой — сержанту пора бы уже вернуться домой.

Женщина тем временем снова закрыла глаза и на этот раз даже не подняла век.

— Не знаю, что с ним случилось, — ответила она будто сквозь сон. — Жду. Торговля захирела без него. Я не могла объясняться с иностранцами, и они перестали сюда ходить. Я ликвидировала «Карибское море» и «Мексиканский залив», чтобы сохранить хотя бы «Путь провидения». Здесь я встретила его, здесь он впервые сказал мне: «Мío damasco». Сержант — мужчина, каких не было и нет на свете. Он сказал мне: «Жди!» — и мне не остается ничего другого.