В самый разгар веселья раздался стук в дверь.
— Кто? — крикнула мать.
— Анна Филипповна, откройте! Это старший лейтенант Васильева из инспекции по делам несовершеннолетних.
Мать побледнела, вопросительно взглянула на Филина. Филин уселся на кровати, спиной к окну, махнул рукой: «Открывай!» Владик сдернул крючок. Васильева дружески улыбнулась Владику. Внешне она была больше похожа на молоденькую учительницу младших классов, чем на милиционера, в своем темном модном плащике и изящном беретике. Вместе с инспекторшей в комнату вошли две девушки-стажерки и молча расселись на стульях.
— А это кто у вас гостит, Анна Филипповна? — спросила Васильева и внимательно посмотрела на Филина, который старательно пригибал голову, изображая из себя пьяного.
— Мужик мой! — с вызовом сказала мать, изо всех сил отвлекая инспекторшу на себя. — Любит он меня. Володькой звать, по фамилии Кваснин. Слесарит на заводе. Со мной жить согласный. Завроде отца Владьке будет!
Досадливо поморщившись, Васильева достала из портфеля какую-то бумагу.
— Вот, Анна Филипповна, вы подавали заявление насчет вашего младшего сына Владислава!
— Подавала, подруга, подавала, — качнула головой мать.
— Я зачитаю заявление, — слабо улыбнувшись на фамильярное «подруга», сказала Васильева, — и если вы согласны со всем, что написано, ваша просьба будет рассмотрена на комиссии.
Владик не все понял из длинного и маловразумительного заявления, так как на него накатился вдруг какой-то горячий, мягкий туман и слова долетали издалека, теряя по пути смысл и значение.
«… так как я выпиваю, хотя и лечилась от алкоголизма, — читала Васильева, — так как получаю мало денег, работая посудомойкой в ресторане, я не могу содержать сына у себя. Отец его Александр Иванович Кораблев, работая грузчиком в торге, замерз в пьяном виде 2002 года на улице. Прошу устроить моего сына Владислава в детский дом, так как я не справляюсь с его воспитанием. Он не слушает меня, плохо учится и видит дурной пример с моей стороны. А я хочу, чтобы он вырос хорошим человеком.
Кораблева А.Ф. 14 мая 2004 года».
Когда за стажерками и инспекторшей захлопнулась дверь, Владик бросился к матери:
— Мамка, милая, не отдавай меня в детдом! Я тебе что хошь буду делать! Полы мыть, обеды варить, белье стирать, только не отдавай!
— Дурак ты, Владька, — отстраняясь от него, сказала мать, — тебе же там хорошо будет. И сыт, и пьян, и нос в табаке! Чего же еще? На всем готовеньком! Мне бы такую жизнь! Да еще неизвестно, что комиссия решит. Может, и не возьмут тебя в детдом, скажут, рылом Владька Кораблев не вышел, чтобы на все готовенькое его брать.
— Дура! — иступленно закричал Владик. — Дура! Дура!
Он еще что-то кричал матери, а мать кричала ему, пока он наконец не успокоился.
«Еще неизвестно, что решит комиссия!» — засыпая своем продавленном диване, с надеждой думал Владик.
И всю ночь ему снилась комиссия, которая никак не могла решить, отправлять его в детский дом или не отправлять, так как мать съездила лопатой только по одному боку, а нужно было съездить по обоим или, в крайнем случае, по голове. Тогда бы…
Под утро Владика разбудил быстрый шепот матери. Было темно и глаза слипались от сладкой утренней дремы. То проваливаясь в сон, то выплывая на поверхность, Владик с трудом добирался до смысла разговора, который довелось ему услышать.
— Ничего у меня, Володька, нет, — лихорадочно шептала мать, — ничего не осталось: ни веры, ни надежды, ни души. Душу мне водка подлючая высосала, а без души и человека нет. Так, оболочка одна вонючая болтается. Вот я и думаю иногда, Володька, когда тверезая бываю, как мне душу вернуть? Ведь люди вокруг нас с тобой счастливые ходят, значит верят, значит любят, надеются на что-то? Ты-то сам во что веришь, Володька?
— Тьфу ты, мать твою! — выругался Филин. — Какого черта кисель развела? Начистить бы тебе, Анка, мурло по такому случаю, да неохота!
— Не понимаешь ты меня, Володька, — печально вздохнула мать, — а человеку без веры нельзя. Без веры да без надежды. Это я только сейчас понимать стала, когда ничего у меня не осталось и вернуть не вернешь.
— Отстань! — добродушно огрызнулся Филин. — Спать до смерти охота! — он широко и сладко зевнул, заерзал, поудобнее устраиваясь на постели. Мать затихла, а Владик долго еще лежал, прислушиваясь к утренним шорохам, и не заметил, как снова уснул.
Тот вечер они коротали вдвоем с Филином. Мать работала во вторую смену. Вдруг кто-то осторожно стукнул в окно. Филин встал и быстро вышел из комнаты. Владик постоял у окна, вглядываясь в темноту, но ничего не увидел. В темных, почти черных стеклах отражалась почти вся комната. С ленивым любопытством он стал рассматривать ее. Вот кровать, стол, стулья. На одном из стульев что-то блеснуло. Из кармана пиджака, небрежно брошенного Филином на спинку стула, свисала витая цепочка. Владик подошел и, потянув за цепочку, вытащил часы. Часы были старинные, в тяжелом массивном корпусе. Долго их рассматривать не было времени. Филин мог вернуться с минуты на минуту. Владик торопливо ногтем большого пальца нажал на еле заметное углубление в корпусе. Плоская, со старинными вензелями крышка с легким мелодичным звоном поднялась. В центре голубого циферблата он увидел летящий под напором ураганного ветра стремительный легкий бриг. На внутренней стороне крышки была вырезана надпись «За храбрость!» и пониже еще что-то, но Владик не успел рассмотреть, потому что сильная мускулистая рука сгребла часы. Та же рука, развернув Владика, влепила ему так, что он, пролетев через всю комнату, ткнулся в самый дальний угол. Открыв глаза, увидел над собой горбоносое лицо.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу