Василий Голышкин - Лёшка

Сам враждуя с нами, Кануров и своих всех настроил против нас. Ну мы сгоряча и влепили им кануриков. Правда, как комсорг, я потом спохватился, и мы внесли кануриков в «список запрещенных слов», но канурики, узнав о прозвище, обиделись — в кануриках было что-то неприлично-презрительное — и загорелись местью. И вот эта месть совершилась. Они похитили у нас ВОХ. И мало того, что похитили, еще смеются над ним! А разве родителям приятно, когда смеются над их детьми? А может, не смеются?

Тихонько, на цыпочках, мы вышли из кабинета и так же тихонько подошли к соседнему, где занималась группа Канурова. Я сразу узнал его голос: тоненький, петушиный, не по росту голос. Сам Кануров был малый рослый и пышный, как каравай.

— Ко-ко-ко… — заливался Кануров, читая выдержки из нашего ВОХа и тут же, не без остроумия, комментируя их: — «Рожь и пшеница — кладовая минералов. Зерно этих культур содержит калий, фосфор, магний, железо, цинк, медь и всю остальную таблицу Менделеева…» Курочка по зернышку клюет и железные яйца откладывает. А «братишки» эти яйца собирают и яичницу плавят… Хо-хо-хо… Ко-ко-ко…

Смех замер у него на губах, когда я, толкнув дверь, вошел в кабинет, а следом за мной ввалились «братишки». Но Кануров тут же нашелся. Кинул тетрадь ребятам, и она исчезла, как рыбка в проруби. Группа смотрела на нас нагло, насмешливо и вызывающе: найдите, попробуйте! Но и пробовать не стоило. Мы знали эту игру: схватишь одного, а тетрадь у другого. Поэтому и не приняли ее.

Я вспомнил, как меня однажды обжулили. Я вышел на улицу с большим, ослепительным, как солнце, апельсином. И на зависть соседям-ровесникам, сам чуть больше того апельсина, прежде чем полакомиться, стал перекатывать его из руки в руку. Вдруг кто-то крикнул: «Спутник!.. Спутник летит!..» Я разинул рот и задрал голову, не сообразив по малолетству, что днем спутник невидим. А когда вернулся с неба на землю, обнаружил, что моя ладонь, державшая апельсин, пуста. Увы, не помогли и слезы, апельсин улетел, как спутник. Я пошарил глазами по кабинету и спросил:

— У вас тут сколько лампочек?

Кануров опешил, а ребята притихли.

— Три, а что? — ответил Кануров, сосчитав.

— Если все три перегорят, темно будет, а? — спросил я.

— Ну, темно… — кивнул Кануров. — А что?

— А если только две? — не отвечая, спросил я.

— Чего две? — не понял Кануров.

— Перегорят, — уточнил я.

— Все равно светло будет, — огрызнулся Кануров. — От одной. А что?

— А то, — сказал я, — что, если среди вас есть хоть один честный человек, мы получим свою тетрадь обратно.

Узкая трещинка улыбки расколола лицо Канурова от уха до уха. Но засмеяться он не успел, хотя и надул щеки, готовясь прыснуть.

Над столом — худенький, как колосок над пашней, — вырос Митя Перышкин и, протянув мне «Все о хлебе», сказал:

— Вот… возьмите… это у меня…

Митя Перышкин? Правая рука Канурова? Мне казалось, что я сплю и вижу сон. Митя у Канурова уже с год как на побегушках. Как у Канурова аукнется, так у Мити откликнется. И вдруг бунт!

Кануров дернулся, чтобы осадить оруженосца, но тут же, ойкнув, замер на месте как пришпиленный. Его удержала рука нашего Груши, а с Грушей — Кануров знал это — лучше было не связываться. Он как-то связался. Подошел и, знакомясь, сунул Груше руку. У Канурова не рука — клещи, и тот, кто уже побывал в этих клещах, с интересом и жалостью наблюдал за знакомством. Вот-вот состоится рукопожатие, и Груша, выхватив руку, будет дуть на нее и пританцовывать, воя от боли. Все так и было. С той лишь разницей, что выть и танцевать пришлось не Груше, а Канурову.

— Спасибо, Митя! — сказал я, и мы торжественно удалились, расхлебав одну беду и не ведая, что попадем в другую.

Другая беда ожидала нас в нашем собственном кабинете. Она стояла, заложив руки за спину, и смотрела на нас осуждающе. Это был физик. Домашние задания! Мы в сумятице и забыли о них…

— Староста! — приказала беда. — Соберите тетради…

Мы, не успев сесть, замерли на своих местах. Оля, староста, покраснев, как помидор, свесила голову на грудь.

— Садитесь! — приказала беда, но мы продолжали стоять. Стояли и молчали в знак признания своей вины. Беда поняла это и отступила. Буквально и фигурально. Вышла из класса, отменив первый приказ и издав второй: собрать домашние задания через пятнадцать минут!

Прозвенел звонок. Большая перемена! Но мы не шелохнулись, с головой погрузившись в микрокосмос. Так и прорисовали атом всю перемену. Потом занимались по специальности — изучали пекарное дело — и лишь на следующей перемене вышли размять ноги. Вот тут ко мне и подлетела Лисицына. На ней лица не было.