Георгий Струмский - Наско-Почемучка

Началась большая война, у которой был огромный и страшный фронт, но не было тихого и спокойного тыла.

…Шла радиопередача. Звучали гавайские гитары, их перебил какой-то марш, два голоса о чём-то спорили.

— Тише, тихо!

Послышался спокойный голос Москвы:

«Продолжаются бои под Харьковом. Наша артиллерия сбила десять немецких самолётов. После упорных боёв наши войска оставили город Львов».

— Нельзя ли погромче? — попросил кто-то.

— Переводить не надо? — спросил Иван. Бай Владо встревоженно затянулся папиросой.

— Чего там переводить, всё ясно. Бьётся народ, за свою землю борется. Но очень уж глубоко забрались эти гады.

Последние известия завершились могучей и властной мелодией:

Тихо вышли из комнаты, пошли молча. У поворота постояли, выкурили по папироске и так же молча пошли к навесу, где стоял трактор. Владо сел на перекладину, а Иван кинул окурок, схватил тряпку и стал старательно вытирать машину. Поднял капот и продолжал работу.

Владо подошёл поближе, положил руку на стальное плечо трактора.

— Твои уже под Харьковом бьются, братушка. Уже пять дней сражаются. А ты, так сказать, остался в тылу…

— Мой тёзка сегодня тридцать гектаров вспахал, хоть и не на фронте, — отозвался Иван.

— Ты ему скажи, своему тёзке: «Я не боюсь, парень. Русские поили коней из Дуная и будут поить».

…Бай Владо кончил подметать канцелярию в школе, поставил метёлку в угол и перенёс стул к шкафу. Погасил лампу. Поглядел в окно на притихшую улицу, на цыпочках подошёл к стулу, встал на него и снял со шкафа упакованный в чёрное стеклограф. Повернул два раза ключ и вышел. Улица была безлюдной. Владо подошёл к своему дому, отворил дверь в сени и без шума разул грязные ботинки. Но его жена и ещё один человек, притаившийся на чердаке, сразу же услыхали.

— Владо, собрать тебе поужинать?

— Нет, я не хочу есть. Ребятишек и товарища Камена накормила?

— Да.

— Тогда ложись спать.

— Лечь-то я лягу, а вот заснуть-то мне как? — вздохнула жена и, отворив низенькую дверь, пошла в соседнюю каморку.

Чердачная лесенка скрипнула, по ней ловко спускался высокий и статный мужчина лет тридцати пяти.

— Принёс?

— Всё в порядке.

— Кто-нибудь сторожит снаружи?

— Васко на улице. Будь спокоен, врасплох не застанут.

Завесили окна двумя тёмными тряпками. Зажгли керосиновую лампу. Бледный огонёк осветил комнату, в которой стояли старинный, во всю стену, шкаф, стол, два стула и большой глиняный кувшин для воды.

Камен положил на стол пакет, который он притащил с чердака. Снял куртку, швырнул её на стул, закатал рукава рубашки и стал распаковывать стеклограф.

Владо тоже знал своё дело. Он стал подавать ему чистые листы, а затем брал отпечатанные и складывал стопкой.

Камен проглядел первые листы и остался доволен. Некоторое время работали молча.

Через полчаса поменялись местами. Владо взял в руки валик, а Камен стал подавать ему листы.

Владо накладывал лист на матрицу и прокатывал по нему валиком. Камен брал этот лист и тискал заглавие, вырезанное на деревянной трафаретке.

Один номер газеты был готов.

И ещё один. И ещё один.

Газета «Друг народа» номер 8. «Нелегальный орган партизанского штаба».

«Болгарский хлеб — болгарскому народу!

Хлеборобы, не давайте ни одного зерна хлеба продажному правительству, потому что ваш хлеб едят убийцы народа — немецкие фашисты.

Продавайте продукты городскому населению по справедливым ценам, помните, они ваши братья.

Избирайте комитеты Отечественного фронта и под их руководством включайтесь в общую борьбу».

Ещё один лист.

И ещё один.

Кипа газет всё растёт. А женское сердце в соседней комнате замирает от каждого звука.

И мальчик не ложится спать, он стоит под окном и вглядывается в темноту.

— Значит, так, бай Владо, — говорит Камен. — Ты был плотником, а теперь сделался журналистом.

Владо берёт новый лист и укладывает его на матрицы.

— Ну, журналистом я, положим, не стал, а вот в печатном деле разобрался маленько. Не знаю, правда, как чёрную краску от рук отмою.

Оба стали паковать готовые газеты в небольшие свёртки.

— Ты, бай Владо, — всё равно как когда-то были подставные редакторы. Газеты тогда были легальными, но цензура часто не пропускала набранные уже материалы, а то и весь номер полностью. Полиция арестовывала главных редакторов, отдавала их под суд. И вот, чтобы выпуск газеты не прекращался, главными редакторами назначали подставных лиц. С их согласия, разумеется.