Ричмал Кромптон - Этот Вильям!

— А для меня был, — сказала Кэролайн. — Для меня ты сделал все, как надо. Сначала мы наигрались, а потом, когда я начала скучать о мамочке и моем любимом старом мишке, ты их привел. Совсем как волшебник.

— О… — протянул Вильям, не сразу освоив эту новую интерпретацию событий. — Одна ты так думаешь. Черт! А знаешь, как мне от мамы досталось!

— Мне от моей тоже немного, — весело улыбнулась Кэролайн. — А потом она дала мне трехпенсовик.

— Трехпенсовик! — повторил Вильям, снова помрачнев. — Черт! А моя совсем наоборот. Похоже, мне во всю жизнь больше не видать трех пенсов.

— Я хочу их сейчас же и потратить, — сказала Кэролайн.

— На что? — спросил Вильям с неожиданным для самого себя интересом, но тут же опять нахмурился. — Вообще-то мне наплевать на деньги. Мне на все наплевать. Меня воротит от всех, кто наезжает и наезжает на меня совсем ни за что…

— Я хотела купить леденцов. Я люблю леденцы, а ты?

— Леденцы? — переспросил Вильям, стараясь сохранить человеконенавистническое выражение лица и полное безразличие ко всем сторонам жизни. — Ну, против леденцов я ничего не имею.

— Пойдем вместе и купим, — предложила Кэролайн.

Вильям повеселел. Вопреки всему у него возрождался интерес к жизни.

— Ладно, — согласился он, — пойдем.

— А потом мы их поделим, — сказала Кэролайн. — Половину тебе, половину мне. Ты устроил такой замечательный день для меня. Пошли, бежим… Ты маленькие леденцы любишь или большие?

И Вильям, взяв Кэролайн за руку, вприпрыжку и с веселым гиканьем помчался с ней по дороге.

Не повезло сегодня.

Может не повезти и завтра.

Но есть еще на свете леденцы.

Вильям, Джинджер, Дуглас и Генри возвращались из школы домой. Один из учителей в тот день почему-то отсутствовал, и вместо его урока было велено готовить домашнее задание. Нельзя сказать, что Вильям использовал это время по назначению. Первые полчаса он мастерил крыс из пропитанных чернилами промокашек, пока его не пересадили на переднюю парту, чтобы там, под присмотром, он занимался делом.

Пришлось ему открыть Шекспира и нехотя заучивать строки, которые задал учитель:

— бубнил он и тер пальцами глаза, отчего вскоре веснушчатое лицо его тоже покрылось чернильными разводами. Это было в порядке вещей. Миссис Браун не раз сетовала, что стоит ему прикоснуться к чернилам, как «сразу он весь перемажется». Она даже ощущала какое-то беспокойство, когда сын приходил из школы относительно чистым.

Вильям шел с Джинджером, Дугласом и Генри, весело повторяя нараспев: «Друзья, сограждане, внемлите мне…»

— А кем был этот Шекспир? — спросил он.

— Поэт, — сказал Дуглас. — Он… жил… и умер.

— А что он делая ?

— Стихи писал.

— Разве это дело? — презрительно сказал Вильям. — Я тоже могу писать стихи… Я спрашиваю, он сражался или что?

— В начале книжки говорится, что он играл в театре, — неуверенно произнес Генри.

— Подумаешь! — сказал Вильям. — Я тоже могу играть.

— Ему ставят разные памятники, — сказал Генри с видом знатока.

— Ну, если это все, что он делал, — с возмущением сказал Вильям, — то и мне должны памятники ставить. Я тоже могу писать стихи и играть на сцене.

Вильям преклонялся перед участниками сражений. Он не был любителем искусств.

Друзья проходили мимо дома миссис Мэлуни. Она жила одна, у нее были собака, кошка и канарейка. Миссис Мэлуни была очень старая и бранчливая. Всех-то она ненавидела. Но ненависть ее к мальчишкам стала всепоглощающей. И в особенности она ненавидела «разбойников», что, возможно, только и удерживало ее на этом свете. Здоровье у нее заметно ухудшалось в те дни, когда не случалось столкновений. А когда происходила схватка с ними, она выглядела не столь дряхлой. Если же ей удавалось обратить их в бегство, она выглядела почти крепкой и бодрой.

«Разбойники» боялись и миссис Мэлуни, и ее собаки, и ее кошки. Они были уверены, что старуха — ведьма. Именно поэтому для них стало делом чести, проходя мимо ее дома, обязательно напроказить. Риск был необходим «разбойникам» как воздух.