Вера Новицкая - Галя

Надя едва перевела дух и снова затараторила на больную тему:

— Господи, и кто ее, математику эту самую, только выдумал? И зачем она нужна? Положи руку на сердце и отвечай: все равно тебе или нет, равны ли между собой смежные углы? Ведь безразлично? Ведь не станешь ты не спать ночей и, заломив руки, с отчаянием думать:

«Боже мой, Боже! Неужели же нижний вертикальный угол не равен верхнему? А вдруг он, — о ужас! — больше?! А если меньше?!. Ты замрешь от ужаса, да? Ведь нет же! И я — нет, и мама — нет, и Леля, и Дуняша, и даже Осман — никто не дрогнет, потому что решительно всем от этого ни тепло, ни холодно. Или треугольники… Впрочем, это зло еще не велико, с ними у нас даже веселенький курьезец вышел, — расхохоталась Надя при одном воспоминании. — Ты, Галка, Катю Ломову помнишь?

— Помню.

— Ну, так она, надо тебе сказать, неравнодушна к Лебедеву, к Льву-то нашему Александровичу. Вот вызвал он ее к доске какие-то треугольники не то накладывать друг на друга, не то прикладывать. Катерина, как ни в чем не бывало, понадписывала «Л. Е. В.» на уголках обоих и начинает: «Наложим треугольник Л. Е. В. большое на треугольник л. е. в. маленькое» — и пошла-поехала. Всем смешно, а она ничего. Когда же дошла до четырехугольников, Катька еще букву А прикинула, и получился целый Лева… Ну, и Бог с ним, с Левой, все это вздор, — замахав руками, снова оборвала свой рассказ Надя, — самая суть начинается теперь. Наставь ушки на макушку и внимай, слушай и не дохни. Ты Олю Телегину не забыла, надеюсь? — в виде вступления осведомилась девушка. — Такая хорошенькая шатенка?

— С двумя косами? — спросила Галя.

— Она самая, — подтвердила болтушка. — Так вот, у этой самой Оли есть и брат, кадет, и кузен, оба в одном и том же корпусе учатся, а по воскресеньям к Телегиным в отпуск ходят. Там бывала и я. Вдруг, понимаешь ли, того… ну, одним словом, я и Ване Телегину, и Пете Дмитриеву, обоим понравилась, но Ване больше. Такой себе, понимаешь, шатенчик, глаза тоже шатеновые, веселый, ловкий, а танцует — как Аполлон…

— Ты твердо убеждена, что Аполлон танцевал, да притом хорошо? — вопросом перебила ее Галя.

— А кто его знает! Надо полагать, что не газеты ж он читал! Отплясывал, вероятно, со своими музами там на Олимпе.

— Ты хочешь сказать, на Парнасе? — поправила Галя.

— Ну, на Парнасе, пусть, отстань только и не перебивай. Да, так танцевал, говорю, божественно, — с того же места, где остановилась, продолжала Надя. — Сам стройный, волосы вьющиеся, поэтические и усики такие малюсенькие. Идут ему! То есть, в сущности, они еще пока не совсем пришли, так, приблизительно, на полдороге, но когда окончательно придут… Воображаю, что это будет! Петя — тот похуже, но зато у него на погонах нашивки, это значит, кадет из первосортных. На Пасху, понимаешь ли, ежегодно устраивается корпусный праздник и бал. Ах, этот бал! Я забыть его не могу. Танцева-а-ала я а-ах! До сих пор постичь не могу, каким чудом подметки уцелели. Танцую все с Ваней, все с Ваней. Петя ходит мрачный, как погреб, и зловеще на нас поглядывает. Наконец перед самой мазуркой разлетается ко мне: «Позвольте вас просить». — «Мерси, танцую». — «А с кем, смею спросить?» — «С месье Телегиным». — «Ах, опять с ним! Прекрасно-с! Как вам будет угодно. Прощайте ж, Надежда Петровна, будьте счастливы и не поминайте лихом. Прощайте навсегда».

Надя округлила глаза и галопом понеслась дальше:

— Я, понимаешь ли, и рта разинуть не успела, чтобы спросить или сказать ему что-нибудь, как он уж умчался. Веришь ли, это была такая прелесть, такой восторг, что я даже и передать не сумею! — при одном приятном воспоминании захлебнулась она. — Никогда, никогда в жизни еще ничего такого со мной не случалось. Можешь себе представить: он прямешенько отправился в лазарет и там отравился. Ну разве не прелесть? Сама скажи!

— Какой ужас! — почти одновременно с восхищенным возгласом Нади сорвалось с уст Гали; но, увлеченная собственным повествованием, девушка, видимо, не расслышала замечания подруги.

— А потом, представь себе, явился в зал весь бледный, выражение лица такое томное, и — веришь ли? — танцевать стал! Вот геройство! Разве нет? Ты подумай, как он страдал при этом, только закружился в вальсе и вдруг…

— Господи, неужели тут же и умер? — со страхом и состраданием осведомилась Галя.

— Умер? Кто, Петя? Вздор какой! И не подумал! Что это тебе в голову пришло хоронить его?

— Как, что в голову пришло? Ты же говоришь, он отравился, — не поняла Галя.