Николай Омельченко - Повести

— Память, память стала неважной! — говорил дед, разливая немцам в рюмки водку и кивая на уголок стола, где лежала аккуратно сложенная лоцманская карта.

Немцы пили и закусывали, а захмелев, стали говорить о чем-то друг с другом, казалось, даже позабыли о деде и его внуке, словно тех и не было в доме. Вот тут-то Валерий и заметил, что дед снова стал вести себя беспокойно, поглядывая на карту, на дверь, незаметно подавал внуку какие-то знаки. И Валерий понял деда. А когда понял, не стал долго раздумывать. Подойдя к столу, схватил карту и бросился бежать. Это случилось так неожиданно, что гитлеровцы в первое мгновенье даже оторопели. Во всяком случае крики «стой!» и «хальт!» Валерий услышал уже за дверью. А когда те бросились в погоню, он уже петлял у кустов, катился по обрыву. Позади гремели выстрелы, неслась злобная ругань и крики.

Добежав до зарослей камыша, Валерий долго пробирался по ним. Ткнулись туда было и немцы, но, провалившись в ямы и омуты, тут же вернулись, — где им было угнаться за внуком бакенщика, который знал каждую тропинку.

Валерий переплыл заводь, добрался до островка, а там, передохнув, поплыл на другой берег. И уже на левом берегу, обессилевший, лежа в кустах ивняка, услышал несколько далеких выстрелов, а минуту спустя увидел клубы дыма. Это горел дом старого бакенщика…

Весной туманы над Припятью белесые, они не клубятся и не плывут пластами, а ровно застилают небо, берега и реку. Пахнут туманы молодой зеленью деревьев и сочной луговой травой. Но вот к этому запаху примешался другой, похожий на запах множества залитых водой костров, горький и какой-то беспокойный. Саша, потянув в себя воздух, вопросительно посмотрел на стоящего рядом Любина. Помощник капитана понял его и, облокотившись на палубный барьер, вздохнул.

— Это, Саша, запах пожарищ, — сказал Любин, — подходим к Мозырю, от города тянет…

— Он что, горит?

— Горел и сильно разрушен, как и многие наши города. Запах пожарищ устойчивее всех запахов.

И Саше вспомнился обгоревший пароход, из которого они выгружали уголь. Сколько пролежал под водой, а запах гари остался. Но этот был сильнее, и Саше казалось теперь, что не туман стоит над Припятью, а надолго завис над ней дым от сгоревших мирных домов Мозыря.

Слева, на фоне широкого зеленого луга, показался и сам город: одноэтажные домики, пожарная каланча, водокачка.

На палубу вышли почти все осипенковцы. К Любину и Саше подошли только что закончившие вахту Иришка и Василь.

— Долго стоять будем, Иван Елисеевич? — спросил Василь у Любина.

— А ты что, в гости к кому тут собрался, остаться боишься?

— В дезертирах ходить не собираюсь. Вот Стрельченко говорит, что здесь грибы дешевые были. Пойти бы насобирать, нажарить для команды свеженьких.

— Ты, я вижу, великий грибник, — усмехнулся Любин.

Иришка не выдержала:

— Да какие там грибы сейчас! Это он, Иван Елисеевич, грибы со щавелем перепутал!

Василь сконфузился, оттопыренные уши его покраснели.

— Сама же и говорила, — напустился он на Иришку.

— Так я же о сушеных.

— Чего не понимаю, того не понимаю, — сознался Василь. Но тут же и оправдался: — Я человек от природы не сухопутный.

— А прогуляться по городу, может, и будет время, — сказал Любин. — Правда, не очень весело гулять сейчас по нашим городам. Вон смотрите…

Все стали глядеть на приближающийся город. Его окраина чернела гигантским пепелищем.

— Тихий ход! — донесся с мостика голос капитана.

Пароход стал подваливать к дебаркадеру. На палубе уже толпилась кучка пассажиров, прибывших в Мозырь. По дебаркадеру суетливо прохаживался белобородый старик, видимо, дежурный, а чуть дальше, почти у самой кромки воды, стоял раскрашенный под листву деревьев «джипе», рядом с ним две женщины в шинелях и пилотках. Из переулка к берегу бежали ребятишки.

Глядя на женщин в военном, Любин сказал:

— Вот уже нас и встречают. Медперсонал, наверное. Нашего экипажа прибыло…

— Я думал, мужчины будут, — разочарованно произнес Василь.

— Женщины — это лучше, — тепло сказал подошедший Чубарь. — У них руки спокойные, ласковые… Вот такая же одна меня целые сутки обрабатывала. Двадцать дырок на мне заштопала, Марией Демьяновной звали, запомнил на всю жизнь.

Иришке и Саше обе женщины показались удивительно красивыми.

— Особенно та, что пожилая, правда? — говорила Иришка.

— Пожилая? — засмеялся Любин, вглядываясь в женщин. — Да этой пожилой еще и тридцати нет!