Николай Омельченко - Повести

— А вам сколько было, когда вы на фронт пошли?

— Шестнадцать.

— И дома вас отпустили?

— У меня не было дома.

— Ну, а папа, мама?

— Их тоже не было… уже… убили. А деревню сожгли, маму, папу и бабушку убили… И Феню, сестренку мою… Феня была совсем маленькая, только два годика ей исполнилось. А я в лесу была, корова у нас потерялась, искать ее ходила. Пришла, а их уже никого нет. И деревня горит…

Горло у Иришки сдавили слезы. Она тяжело дышала.

— Что ты, что ты! — испуганно взяла ее за плечи Женя. — Не надо, я уже все глаза по ним выплакала. — И затем строго сказала: — Не плакать надо, мстить надо, бить фашистов!

Подошел Саша, с недоумением посмотрел на Иришку и почти сердито на Женю. Он подумал было, что медсестра чем-то обидела ее.

— Что такое, Иришка? — нахмурился Саша.

— Ничего, сейчас пройдет, — успокаивающе прошептала Женя.

А когда кочегар отошел, Женя сказала Иришке:

— Как подлетел, будто коршун. Думал, я обидела тебя. Он кто?

— Он Саша, — всхлипнула Иришка.

— Вы дружите?

— Да, он мне как брат.

— Хороший парень, — улыбнулась Женя.

В этот день пароход все же не успел сняться с якоря. Пока доставили уголь, ездили в госпиталь, получали продукты, наступили сумерки. Капитан с хирургом решили отчалить ранним утром.

Вернувшиеся из города осипенковцы рассказывали о страшных зверствах фашистов в Мозыре, о голоде, который перенесли жители города.

А вечер был по-летнему теплый, звездный. Городок, лежавший у Припяти, белел в наступившей темноте своими низкими домами.

На пароходе рдели зеленые и красные сигнальные огни, на мачте горел фонарь, и в его мягком свете бились густые беззвучные вихри мошек и мелких ночных бабочек. И несмотря на этот тихий, теплый и очень уютный вечер, вернувшимся из города членам экипажа не хотелось ни петь, ни говорить: все еще были под впечатлением увиденного.

Рано ушли спать. На палубе задержались только Саша и Иришка.

За бортом хлестко всплеснулась рыба, на лугу в болотцах попискивали птицы.

— Что это? — прислушался Саша.

— Кулики, — ответила Иришка.

— Какие они, я их никогда не видел.

— Маленькие, серенькие, у них тонкие-тонкие ножки и длинный, иголочный нос.

На берегу что-то заурчало, скрипнули тормоза, и Саша с Иришкой увидели в темноте машину, чуть ли не ткнувшуюся в дебаркадер.

— Эй вы, там, на пароходе! — донесся сердитый голос. — Вы что иллюминацию устроили, не знаете приказа о затемнении?

Саша побежал на бак погасить фонарь. Иришка пошла выключить сигнальные огни.

Звезды в небе сразу же стали ярче, а река, пароход, берега и невидимый уже город без огней — все слилось воедино, все сравняла темень ночи.

…Пароход шел вверх по Припяти. Мерный плеск плиц и шипение пара чутко отдавались в плоских берегах, на которых все чаще встречались остатки взорванных укреплений, изуродованные орудия и обгоревшие танки.

Поодаль виднелись леса, болота, болотистые перелески, иногда, подступая чуть ли не к фарватеру, стояли в разливе мощные дубы с темно-палевыми листьями, нежно зеленели густые рощи толстенной ольхи. В тени такой ольхи даже мелкая вода казалась глубокой и холодной, как в омуте.

Не причаливая, миновали Петриков и Туров. Сюда заходить не было нужды, топливом и продуктами запаслись достаточно в Мозыре. Иногда, правда, хотелось сойти на твердую землю да поразмяться, полежать на мягкой прохладной траве, вдохнуть запах буйно цветущих лугов. Но в Мозыре экипажу было строго приказано — без крайней надобности на берег не выходить, не причаливать, так как берега не были еще полностью разминированы.

— Сколько мы уже прошли? — спросил Саша у Чубаря, когда пароход миновал Туров.

— От устья Припяти до Турова чуть больше трехсот пятидесяти километров, — сказал Чубарь. — А кажется, идем вечность. До войны это расстояние преодолеть было раз плюнуть, а теперь вот пыхтим только днем, да и уголь неважный…

Саша, подбрасывающий в это время в топку уголь, поставил к стенке лопату, вытер со лба пот и обернулся к механику, улыбаясь, проговорил:

— А после войны, наверное, новые пароходы изобретут, как автомобили, гонять будут.

— А что, все может быть, Саша, все. Вот только бы скорее эту войну закончить. А на новых пароходах механиком или капитаном уже будешь ты, мне бы хоть пассажиром проехаться.

Прошли устье реки Горынь. Саша посмотрел в иллюминатор. С более высоких прибрежных мест вода уже почти сошла, и эти места затянула зеленая кожа ряски с острой болотной травой. Воздух рябило от несметных полчищ комаров. Они забивались даже сюда, в машинное отделение, нещадно жаля. Особенно донимали мошки, которые залазили в сапоги.