Николай Омельченко - Повести

— Значит, есть за что… — вмешалась в разговор тетя Сима.

— Это за какие же такие подвиги?

Тетя Сима помолчала, вздохнула и вот о чем рассказала.

Когда началась война, Божко жил под Киевом у своего деда, старшего бакенщика. Жили они на самом берегу Днепра в потемневшем от времени и туманов бревенчатом домике. Перед самым приходом оккупантов дед потопил в реке бакены и убрал с берега все водные знаки.

— Пусть немцы плавают вслепую, — сказал старый бакенщик внуку.

Валерий все эти дни помогал деду, чем только мог, — греб, выкапывал столбы со знаками, с рассвета и до наступления темноты дед и внук работали.

Дни стояли теплые, солнечные. С деревьев уже осыпались листья, усеяли прибрежный песок и перевернутую на нем вверх дном большую тяжелую лодку бакенщика. Валерий, сидя у обрыва, с грустью поглядывал на нее, и в ушах звучали слова деда: «Немцам служить не буду ни я, ни моя лодка, пусть и не потыкаются сюда!»

Но вскоре гитлеровцы пришли к старому бакенщику. Было их двое — рослые, веселые, в начищенных до блеска сапогах и с тяжелыми, оттягивающими ремни на черных френчах пистолетами.

Валерий увидел их еще издали.

— Идут, дедушка! — крикнул он.

— Не заставят они меня, не заставят, лучше пуля в лоб! — повторял дед, уже стоя на пороге и вглядываясь в приближающихся фашистов.

Они подошли, приветливо поздоровались. Один из них хорошо говорил по-русски.

— Что же в дом не приглашаешь? — весело спросил он. — Я ведь жил на Украине, народ здесь очень гостеприимный, не нарушай, пожалуйста, традиций.

— Заходите, — буркнул дед.

И уже в доме, когда немцы уселись за стол, сказал:

— А я никаких традиций и не нарушаю, у нас они древние и стойкие — гостей хорошо встречают, а к непрошенным не очень-то мы ласковы…

Услышав дедовы слова, Валерий похолодел от страха. Ему казалось, что немцы тут же выхватят пистолеты и начнут стрелять. Но они не стреляли, а еще веселее засмеялись.

Дед и совсем осмелел.

— Если пришли агитировать на работу, то и не просите!

И вновь ждал Валерий, что немцы рассердятся, но они и тут ответили вежливо и спокойно:

— Мы вас и не будем заставлять. Мы только хотим, чтобы вы оказали нам очень маленькую, очень легкую для вас услугу. Сделаете — скажем большое спасибо, не сделаете — мы уж как-нибудь сами…

— Какую? — насторожился дед.

— У вас должна сохраниться лоцманская карта Днепровского бассейна… — сказал немец.

И только теперь Валерий увидел, как испугался дед. А испугался старый бакенщик потому, что лоцманская карта действительно была у него. Валерка даже знал, где она хранилась, — в сундуке. И знал он еще, что таких карт всего какой-то десяток и что, видно, ни одна не попала в руки немцев. Потому они и пришли к деду, кто-то из предателей, видимо, донес, что карта у бакенщика есть.

Вероятно, старый бакенщик ругал себя, что совсем позабыл, не подумал о карте перед приходом оккупантов. Ведь можно было ее спрятать, закопать или даже просто сжечь.

— Нет у меня никакой карты, — ответил бакенщик.

— Что ж, — спокойно кивнул немец, — самим придется поискать.

Оба поднялись и, деловито насвистывая, стали осматривать дом. Дед в душе где-то еще надеялся, что, может быть, немцы и не найдут карту. Начнут потрошить перины, взламывать пол, искать в столе двойную крышку, а открывать сундук, который стоит на самом видном месте и даже никогда не замыкался, и не станут. Но гитлеровцы не ломали пол, не вспарывали перины. Один из них тут же подошел к сундуку, открыл его и достал карту. По всей видимости, он заранее знал, где она хранилась. Поэтому и были так спокойны фашисты, поэтому, развернув карту и убедившись, что это именно она, и хохотали так весело, говоря:

— Ну что же, по законам военного времени за укрывательство от властей секретных документов полагается расстрел. Но мы люди не злые. Давай, старик, откупайся. Рыбкой угощай, обедать пора.

Валерий видел, что, когда немец извлек из сундука карту, лицо деда то бледнело, то покрывалось красными пятнами, кулаки сжимались. И внуку казалось, что бакенщик вот-вот не выдержит, набросится на фашистов, чтобы отнять карту, изорвать ее, уничтожить во что бы то ни стало, хотя за это и придется поплатиться жизнью. Но как только немец заговорил об обеде, дед как-то сразу же обмяк, закивал головой, стал приглашать их к столу. Достал из печи жареную рыбу, поставил на стол бутылку водки. И все делал быстро, угодливо, никогда таким его не видел Валерий. Да и знал — не может старый бакенщик зря так унижаться перед врагом, дед делал это нарочно, хитрил, но что он задумал, Валерий вначале не мог понять.