Юрий Бородкин - Санькино лето

Володька помучал гармошку и передал Саньке:

— Ну-ка, Саня, оторви что-нибудь по заявкам односельчан!

Начал играть про веселых коробейников Володюха одобрительно притопывал ногой, сидя на ступеньке крыльца, словно гармонь была у него в руках.

— Молодец! У тебя дядькин слух. Давай вальс!

Поплыли над деревней медлительные звуки вальса, далеко-далеко, до самого леса разносились они в тихом вечернем воздухе. Саньке казалось, что все, от мала до велика, слушают гармонь, ласточки и те замерли ровным рядком на электропроводе. Игралось с настроением, легко и вдохновенно, видать, и Володьке понравилось, потому что неожиданно изрек, придавив мехи пятерней:

— Забирай-ка ты себе гармонь.

— Как? — не понял Санька.

— У меня все равно нету способности.

— Потом передумаешь.

— Я вроде не пьяный. Говорю, бери! — убежденно повторил Володька и ушел в избу.

Санька постоял в нерешительности, не зная, что делать с гармонью. Не верилось Володькиным словам, да и родители не поверят в такую щедрость. Но и отказываться от столь желанного подарка не хотелось: с чувством боязливого восторга понес «хромку» домой. Было желание пуститься во всю прыть — едва сдерживал себя. Как предполагал, так и получилось. Мать сразу же велела поворачивать обратно, дескать, стыдно брать даром дорогую вещь. Санька было приуныл, хорошо, что отец заступился, пообещал поговорить с Володькой и, в случае чего, заплатить деньги.

Ночью Санька долго не мог уснуть: не давала покоя гармошка, стоявшая на подоконнике. Маняще поблескивала она планками, и казалось, не от луны, а от гармони исходит призрачное сияние на всю избу. Луна висела прямо против окна, похожая на серебряный глобус, на котором можно было различить контуры материков. «Если она покрыта пылью, то почему светится? — вспоминая слова Малашкина, гадал Санька. — Неужели правда люди побывали на ней? Что они чувствовали, когда смотрели оттуда на землю? Позавидуешь».

Иногда срывались звезды, словно мелом кроили темную синь неба, представлялось, что вот-вот произойдет чудо, стоит только терпеливо прислушаться — уловишь какую-то дивную музыку. Санька боялся закрыть глаза, как будто гармонь тотчас могла исчезнуть с подоконника. Никак не укладывалось в голове, что теперь можно будет играть сколько душе угодно, хоть каждый день.

Оставив над деревней высокий простор, солнце скатилось за Евдокимову избу, светит откуда-то снизу, как из погреба, и свет этот теплится на березах, будто бы истлевают они в безмолвной торжественности. И во всей природе уже чувствуется утомление, воздух над опустевшими полями прояснился. Август на исходе.

Сдал Санька русский язык. Понравилось Виктории Борисовне его сочинение, и ошибок сделал всего три. Выскочил на школьный двор — в глазах радуги, как гора с плеч свалилась. Пожалел, что кончилось лето: сызнова бы каникулы.

Раньше родители не отпускали в кино в Ермакове, дескать, обратно идти темно, а сегодня разрешили. Санька надел темно-синий костюм: совсем новый и уже тесен, брючины и рукава стали коротки. Весной они с Валеркой заметили свой рост на косяке у крыльца, сейчас смерились еще раз: Санька сантиметра на три вырос, Валерка — поменьше.

— Тебя догоняю, — пошутил Санька.

— Это ты в больнице вытянулся. Говорят, когда болеют, быстро растут.

— У тебя расческа есть?

— Только зубья смотри не сломай, на твои волосы надо железную.

В костюмах оба испытывали неловкость, потому что за лето привыкли к какой-нибудь одежде попроще, посвободней. Когда шли деревней, Володька Чебаков попался навстречу, не упустил случая подметить:

— В кино, что ли, женихи?

Любит он посмеяться, глаза так и вертятся, зубы все время напоказ. Сам небось каждый вечер в Ермаково бегает. Если бы не встретили его, может быть, позвали бы Ленку, а после этого постеснялись.

— Я знал, что ты сумеешь написать сочиненно, так что вместе пойдем в седьмой, — сказал Валерка.

— Конечно, нам надо вместе.

— Знаешь, я обещаю, что не буду больше дразниться: хватит уж, не маленькие.

Вот он какой, Валерка Никитин! Другого такого друга у Саньки нет. В самом деле, пора за ум браться. Нынешнее лето останется памятным для Саньки, он вдруг с некоторой грустью понял, что уже переступил тот порог, за которым остается детство.

Возле будки стоял автобус. Скрипнул дверцами, покатился вроде бы сам собой, без мотора; стекла поблескивали, отражая низкое солнце. Санька с Валеркой повернули к Ермакову, пока еще по проселку.