Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

Борька помолчал, пнул коленом раздрызганный портфель и признался:

— Понимаешь… я уже проговорился. Так получилось. Клим спросил: «Кто Лодин папа?», а я сказал: «Он моряк, на войне ему повредило руку». Он спрашивает: «Значит, сейчас не плавает? А чем занимается?» Я не придумал, что ответить и говорю: «На севере работает». Клим сразу: «В лагере, что ли?» А я: «Нет, живет под Салехардом»… Ну, а он: «А, значит, в ссылке…»

— Боря, ты полный идиот, да? — не сердито, даже ласково спросил Лодька.

— Ну почему?! Я подумал: может, это даже на пользу. Вдруг Клим что-нибудь узнает через отца и тот постарается помочь… Моему-то уже никто не поможет, а твоему — вдруг?..

— Правда идиот, — укрепился в диагнозе Лодька.

— А чего ты перепугался-то? — спросил Борька уже без виноватости. — Все равно там про Сергея Григорьевича все известно. А ребятам Клим не скажет ни словечка…

— А я и не перепугался! Мне отца стыдиться нечего, я за него кому хочешь морду набью!

— Набей мне, — покаянно попросил Борька.

— В самом деле идиот…

Надо отдать Климу Моргалову должное: он ничем не показал, будто что-то знает про Лодькиного отца. И относился к Лодьке так же дружески, как и раньше. Даже заступился за него перед Борькой, когда случился жесткий, испортивший Лодькино настроение спор.

Было это после воскресной репетиции, двадцать второго апреля. Всей компанией шли из Дворца по улице Ленина, в сторону Стасиного дома. Совсем уже было тепло, набухали почки, летали бабочки. Когда миновали Спасскую церковь, Лодька весело сообщил:

— А вот в этом доме мы с Борьк… Боречкой Аронским мучились первые годы школьной жизни.

— Ага. Меня там однажды в подвал посадили за плохое поведение, — подтвердил Борька.

— А вот нынешние мученики, — сказала Стася. — Чего это они страдают в выходной?

— Ленинский праздник, наверно, — догадалась Агата.

Из дверей полутораэтажного здания школы номер девятнадцать выскочила стая мальчишек и девчонок. Гвалтливые, как воробьята. И стали разбегаться.

— Смотрите-ка, Лёнчик, — томно обрадовалась Агата. — Лёнчик, здравствуй…

Он остановился.

— Здравствуй…те, — весело сказал он всем, но в первую очередь Агате (видимо, они были знакомы). Глаза, которые на сцене казались черными, теперь были темно-синими. И отражали полуденные солнышки.

Лёнчик был одет так же, как тогда, на концерте, только на голове большущая (совсем не подходящая для него) кепка с поломанным козырьком, а поверх матроски легонькое серое пальтишко. Оно было распахнуто. Лодька вспомнил, как во втором классе тоже распахивал пальто, чтобы в своем куцем костюмчике не выглядеть тонконогой девчонкой. Но Лёнчик, наверно, расстегнулся не поэтому. Хотел, чтобы все видели его шелковистый алый галстук.

— Только что в пионеры приняли? — сообразила Агата. — На ленинском сборе, да?

Лёнчик улыбался смущенно и счастливо.

— Да! Мне девять лет будет еще только летом, но сказали, что уже можно, если кто учится без двоек. Потому что в дружине мало пионеров.

— А ты, наверно, круглый отличник? — сказала Стася. — С твоими талантами…

— Вовсе нет! Но двоек тоже нету… — Он был радостно откровенен. — А отличникам давали, кроме галстуков, пионерские значки. Но всем их не хватило…

Лодька расстегнул суконную курточку. Галстука на нем не было (кто их носит в конце седьмого класса!), но пионерский значок все еще блестел на лацкане пиджака. Лодька отцепил его, слегка нагнулся.

— Лёнчик, держи… Давай пристегну. Это тебе от нашей драмкружковской бригады.

— Спасибо… — Глаза стали, как синие лампочки, губы растянулись. — Ой… а ты как без него?

— Как-нибудь. Мне осталось ходить в пионерах два месяца…

— Спасибо, — повторил Лёнчик, оглядывая каждого. Потрогал пристегнутую звездочку с костром костяшкой большого пальца. Снова остановил глаза на Лодьке. Тот, чтобы не случилось неловкого молчания, спросил:

— Ты почему больше не выступаешь со своим номером?

По-прежнему весело Лёнчик объяснил:

— Потому что не хочу. Получится, будто хвастаюсь своей памятью, а чего тут такого… Это меня наша учительница Елена Петровна тогда заставила, привела во дворец… Ох, а сегодня опять заставляет. Чтобы на вечернем концерте…

— Вот и давай… — ободрил его Клим.

— Придется… давать. Только я буду не с цифрами, а с книжкой. Взгляну на какую-нибудь страницу, а потом прочитаю наизусть.

— Как это у тебя получается? — радостно удивился Аркаша.

Лёнчик сказал без всякого самодовольства, озабоченно: