Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

Борька не стеснялся петь. Чего стесняться, если ты умеешь это и любишь!..

Кроме Борьки, гостей на Лодькином дне рожденья было всего двое: Галчуха и Стася. Обе они, кажется, удивились: как можно петь, набив брюхо таким количеством стряпни? Но Лодька не удивился: он-то знал способности друга!

Удивился Лодька, когда услышал песню.

Борька встал, взялся за спинку стула, устремил взгляд в дальний угол, сделал вдох и…

Это была всем знакомая песня из фильма «Красный галстук», который Лодька с Борькой смотрели еще год назад. Ее часто передавали по радио. Фильм, кстати, Лодьке нравился. Порой там ребята говорили чересчур правильные, похожие на лозунги речи, но зато показана была настоящая дружба. В некоторых местах у Лодьки даже щипало в глазах — особенно там, где Валерий Вишняков и Шурка Бадейкин решили помириться и покатились по полу, сцепившись в дружеских объятьях. Но песня никаких особых чувств не вызывала. Обыкновенная. Таких много поют в пионерских радиоконцертах.

Однако сейчас, когда запел Борька, все оказалось по-другому.

Он почему-то начал с припева:

Борька пел высоким и чистым голосом. Если закрыть глаза, то можно было представить (тому, кто не знал), что поет не грузноватый пухлолицый пацан с крошками от ватрушек на щеках, а тонкое большеглазое существо вроде Фонарика или Костика Ростовича. Или вроде Роберта Гранта который взбирается по вантам «Дункана»… Впрочем, Лодьке было плевать на Борькину внешность. Другой Борька ему был ни к чему. Ему был нужен именно этот — весь вот такой как есть и с песней, которая звучала теперь совсем не так, как в кино или по радио. Эта песня была сейчас — их двоих…

После того случая — с елкой бабки Каблучихи — Лодька не приставал к Борьке ни с какими разговорами, ни с какими упреками и выяснениями. Решил: пусть все идет, как идет, и забывается понемногу. И Борька был ему, кажется, благодарен. А может, он и не видел ничего особенного в том, что случилось. Наплевать! Предлагать Борьке делать макет Спасской церкви Лодька тоже не стал. Расхотелось. Потому что почти все вечера были заняты катком. Борька ходил на каток редко, зато Стася была там каждый раз… Но это ничего не значило! Борька все равно оставался другом Борькой, и это придавало жизни особую прочность…

Мама, Галчуха, Стася шумно захлопали, когда Борька закончил песню. Лодька хлопать не стал. Просто коротко сжал Борькин локоть, обтянутый рукавом заштопанного свитера: спасибо, мол…

Борька кивнул и взял еще одну ватрушку.

…Потом все (кроме мамы) устроились на полу — играть в «Острова». Игру подарила Стася. Это была большая, изрядно потрепанная карта с голубыми, синими и лиловыми морями, с разноцветными берегами и островами, с морскими чудовищами, с пляшущими на желтых песках и среди джунглей пиратами и дикарями. Нужно было катать по карте кубик, а потом передвигать по ней свои кораблики — на столько клеток, сколько выпало очков. Корабликам грозили водовороты, мели, водопады, рифы, коварные морские разбойники, людоеды, гигантские спруты и ураганы. Добраться до острова со спрятанным кладом было ох как не просто…

Вырезанные из тонкого картона кораблики были старинные — галеоны, каравеллы, фрегаты. С похожими на разноцветные пузыри парусами и с высокими изукрашенными надстройками.

Стася рассказала, что игру несколько лет назад смастерил ее старший брат Женя.

— Сперва он часто играл в нее со своими друзьями, а потом подарил мне. И я с соседскими ребятами много играла. Поэтому она такая потрепанная. Ты не обижайся…

Лодька сказал, что ничуть не обижается. Если потрепанная — значит, интересная, как книга (и вспомнил слова Атоса).

— Только, Стась… Это ведь подарок твоего брата. Передаривать, наверно, не полагается…

Стася серьезно кивнула, быстро глянула из-под светлых изогнутых прядок.

— Вообще-то не полагается. Но… если хорошему человеку и если очень хочется, то можно…

— Спасибо… — прошептал Лодька, теплея от кончиков ушей до пяток.

День был воскресный, поэтому собрались рано, а сидели до темноты — за чаем, за игрой, потом еще за чаем, за всякими разговорами. Галчуха принесла патефон и ставила пластинку за пластинкой (не только Пуччини, а всякие).