Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

Но теперь оборвать не сумел. Запрыгало в голове:

Сочинилось в одну минуту. Только… Лодька замычал и ударился носом о раскрытый словарь (в носу даже загудело!). До чего глупо! Никогда он не решится записать эти строчки в тетрадь. И уж тем более показать Стасе! Стыд какой! Она или обсмеет его, или решит, чего доброго, что он влюбился…

А разве не влюбился?

«Да никакая это не любовь, — сказал себе Лодька. — Это… просто…»

Ну, а если честно, то какое «просто»? Ведь не дружба же, как с Борькой! Совсем другое…

Но если и любовь, то лишь самую капельку и… такая, как в книжках о рыцарях. Осторожная, как прикосновение к найденному среди зарослей цветку. А вовсе не та, о которой любят почесать языки парни в классе, а то и на Стрелке… И даже не та, о которой то и дело вздыхает Галчуха. Ведь она, хотя и хочет «музыкального волнения» в любви, но, кажется, допускает в ней — пусть не сразу и осторожно — этакое «лапанье». А Лодька готов провалиться при мысли, что он посмел бы так коснуться Стаси…

Да и зачем? Что парни находят в разговорах о голых девицах и в любованиях ими? Считается, что должно появляться замирание в душе и особое «желание»… Бахрюк однажды принес в класс карты, сделанные с помощью фотопечати. На них — сладко улыбающиеся тетки без всякой одежды. Мальчишки, облепили Бахрюка со всех сторон и тяжко сопели. Лодька тоже поглядел на карты. И… да, он ощутил замирание. Но исключительно от стыда и от страха, что кто-нибудь из взрослых поймает их, семиклассников, за этим делом. Правда, еще страшнее было показаться сосунком и хлюпиком, поэтому Лодька около минуты повисел над чужими плечами, глядя на глянцевых «дам бубей» и «дам червей». Потом отошел и сел за парту. Сурово признался себе, что никакого интереса в себе при разглядывании не обнаружил.

Или… что-то шевельнулось? Чуть-чуть? Такое, что он боязливо загнал в самое темное подполье своей души…

Но уж Стася-то здесь в любом случае ни при чем!

Да, ее к этим мыслям приплетать совершенно невозможно… Ну, а вообще-то почему другим парням такие темы интересны, а ему, Лодьке, — ничуть? Маленький еще? Но ведь на днях четырнадцать… Или просто не видел еще того, что надо, и потому не знает, в чем там интерес? Ведь без такого интереса, говорят, не могут появляться дети. Значит, и он, Лодька не появился бы (через сто лет и один день после гибели Пушкина)…

То ли «вихляние судьбы», то ли еще неизвестно что будто подталкивало его сегодня к испытаниям. Выражаясь по-научному, «провоцировало».

Потому что Галчуха с жестяным звоном протащила из кухни к себе в комнату тяжелое корыто.

Лодька знал, что иногда, в те вечера, когда дядюшки и тетки не оказывалось дома, Галчуха устраивала себе «банные процедуры». Видимо, это ей казалось более удобным, чем ходить в общую баню. Вот и сейчас… Да, конечно! Лодька по Галчухиным тяжелым шагам и сопенью пронял, что она пронесла в комнату нагретое на плите ведро. Потом еще…

Лодька выключил лампу. Не дыша полежал щекой на гладком развороте словаря. Щелка под потолком светилась в памяти: пугала и… притягивала. Обмирание растекалось по телу от ушей до пяток.

За двумя стенками раздался шум выливаемой в корыто воды… Лодька полежал минуты две, крупно глотнул. Сердце било в уши тугими большущими мячами. Но слышал его только Лодька. Галчуха, конечно, не слышала. Она, скорее всего, думала, что ни Лодьки, ни его мамы вообще нет дома: тихо за стеной, темно в дверной щели…

Лодька, ватно обмякнув руками-ногами, стал подниматься над кушеткой. «Просто я должен понять», — говорил он себе. — Это… научный эксперимент…»

На цыпочках, в носках, он вошел в темную комнату со стеллажом. Ощущение было таким, словно он раздет до нитки и в любую секунду кто-то может щелкнуть выключателем… Да, одно дело дурашливо болтать с Галчухой о бюстгалтерах или о «лапаньях-обжиманьях», к которым склонны ее ухажеры, а другое вот так, всерьез… Но… не пятиться же, если задумал…

В окно слабо светила со двора лампочка. Лодька, двигаясь привычно и мягко, забрался на спинку кровати («только не звякни, металлолом несчастный…). Переступил на полку (не спихнуть бы учебники). Вдвинул лицо в проем между книгами (пахло, будто в библиотеке). Сердце бухало так, что, кажется, вздрагивал стеллаж. Исчезнуть бы, пока не поздно… Однако Лодька, тихо сопя, придвинул к щели глаз…