Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

Видел он ее — плывущую среди мелких кудрявых облаков — и в памятный весенний день, когда рядом с ним, с несчастным, раздавленным бедами Севкой возник папа…

«Господи, пусть это случится снова… Господи, пусть он вернется опять!..»

Белая церковь мягко впитывала в себя рассеянный свет недалеких фонарей, окошек и нависающих, как люстры, созвездий. Узорчатый фасад с окнами в глубоких нишах, чешуйчатыми башенками и маковками казался вылепленным из мерцающего плотного тумана. А двухъярусная башня с широкими проемами и похожим на елочную верхушку шпилем, висела в небе словно сама по себе. И вроде бы даже плыла навстречу Лодьке, как тогда, весной…

«И еще, Господи… пусть с Юриком не случится никогда ничего плохого… И пусть у Борьки в голове малость поубавится всего такого… а то сам не понимает, что делает и что мелет языком…»

Сидевший под башней седой старик с белой растрепанной бородой и в широкой тельняшке смотрел спокойно и снисходительно. Ему было не привыкать к Севкиным-Лодькиным просьбам — порой жалобным и слезливым, порой испуганным и путаным. А порой и к сбивчивым словам благодарности. Он никогда не обижался Лодьку. С чего это Бог будет обижаться на бестолкового пацана!.. Но всегда ли он считал нужным помогать этому безалаберному мальчишке?

«Но всегда и не надо! Только в самом главном!.. Я ведь никогда и не прошу всякую ерунду…»

В самом деле, смешно, если бы он стал просить у Старика коньки-дутыши, велосипед или пятерки на экзаменах…

А вот о Борьке он все же решился попросить. Потому что друг — это разве ерунда…

Лодька вспомнил, как еще год назад делился с Борькой своим планом построить из картона и ватмана макет Спасской церкви. Чтобы ночью, при падающем из окна фонарном свете маленький храм на полке выступал из полумрака и казался частью того Города, который Лодька не раз видел в своих снах… То есть про Город Лодька Борису не сказал, но тот и так поддержал идею. Однако идей у них у двоих возникало множество, а на следующий день энтузиазм угасал. Так же и в тот раз. Однако Лодька не забыл о своих планах совсем. Иногда встряхивался: «А хорошо бы…»

И сейчас он встряхнулся опять. Если потратить Борькину пятерку на материал для макета, здесь не будет никакой унизительности. Наоборот! Деньги пойдут на их общее дело! И дело это поможет забыть то, что случилось нынче (и о чем Борька, наверно, уже и не вспоминает)…

Магазин «Когиз» с отделом канцтоваров был в двух кварталах. Работал он до семи часов, а сейчас, наверно, не было и шести. И взбодрившийся Лодька зашагал на улицу Республики.

Он купил в «Когизе» альбом для черчения с твердыми ватманскими листами, бутылочку конторского клея, две картонные папки. Осталось чуть больше рубля. Борька потратил эту сдачу на общую тетрадку в зеленой ледериновой корочке. Подумал, что может быть в ней, такой летней, начнет наконец без задержки писаться сложившаяся в голове повесть «Тайна Изумрудного залива». Вот прийти сейчас домой, сесть к столу, открыть первый лист — и все пойдет как надо!

Лодька так и сделал: пришел, сел, открыл. Но дальше нескольких слов — «На высоком берегу, среди вековых тополей стояла старинная церковь» — дело не пошло. Мысли раскатывались, как мелкие шарики по гладкому стеклу. И каждая была о своем — о задачке про центр окружности (напрочь забылись условия), о созвездии Ориона, которое сверкало над логом, когда шел к дому; о немецком слове die Кlapperschlange, что означает «гремучая змея», а дословно — «громыхающий шланг» (ну и дребедень лезет в голову!); о «Пылающем острове»… А самый увесистый шарик был мыслью о Стасе. Он будто подсказывал, что про нее следует написать стихи…

Ну вот! А зачем тогда эта новая тетрадка? Стихи Лодька — еще с той поры, когда был Севкой — записывал в тетрадь, подаренную Алькой Фалеевой. (Как она, Алька, заботилась о Севке! Утешала, если злобная Гетушка доводила его до слез. Угощала то горбушкой, то кусочками рафинада. Один раз прямо на уроке, под партой, заштопала на колене его разодранный чулок. Снабжала его, растяпу, перышками, карандашами, резинками… И такую замечательную тетрадь принесла на день рожденья…) А стихов-то в тетради было до сих пор всего ничего, чуть больше десятка. Первое стихотворение — трескучие строчки про революцию «Свергнут царь и свергнута вся свита…» Потом — «Мой папа не вернулся с моря…» А последнее — то, что сочинил в шестом классе: про кольчугу и Дантеса. С той поры Лодька ничего не рифмовал, поскольку понял окончательно, что поэтом все равно никогда не станет, нечего зря силы тратить. Другое дело приключенческие книжки, писать которые — занятие очень увлекательное (хотя и неимоверно трудное, ни одной еще не написалось). Но сейчас уже не хотелось сочинять повесть, а желание придумать что-нибудь поэтическое про Стасю, созрело и стало увесистым. Можно не просто сложить стихи, а подарить ей к Восьмому марта. Если, конечно, они получатся не совсем бестолковыми и если хватит смелости…