Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

«Гамлета» не оказалось. Были главным образом лаковые футляры с голыми девицами и оскаленными автоматчиками. Но Егошин вдруг потянулся и взял с дальнего края стола сине-желтую кассету с самолетом и двумя портретами: взрослого дядьки и мальчишки.

— «Последний дюйм»… Помнишь, я тебе про него говорил?

Инки не помнил. Но ради приличия кивнул.

— Полвека назад сняли это кино, — сказал Егошин, доставая бумажник. — Меня тогда еще и в проекте не было… А вот смотрю, и за душу берет, будто все это про себя самого… Ты тоже посмотри, когда будет время. Может, понравится.

Инки прокрутил кассету в тот же вечер.

Понравилось. Не было ничуть заметно, что этот фильм такая старина. Всё — будто сегодня. И нервы заставляет вздрагивать (как леску, на которой скачут Сим и Желька). Отчаянное безлюдье пустыни, опасная глубина моря, хрупкость крошечного самолетика, безжалостная суровость песни, в которой «тяжелым басом гремит фугас»… Тяжкая замкнутость летчика-отца и одиночество мальчишки-сына…

Да, хорошее кино. Только… был в нем какой-то упрек. К нему, к Инки. Потому что Инки сразу понял, как далеко ему до главного героя. До мальчика Дэви с его ясной душой, с умением одолевать страх и вести самолет, когда душат слезы…

А Гвидон (будто в насмешку, хотя и серьезным тоном) сказал, когда посмотрел фильм:

— Инки, а ты похож на этого пацана…

— Я?!

— Ну, не я же…

Инки почему-то ощутил в себе сдавленность, как перед первой репетицией. Пробормотал:

— Врать-то — не в крапиву прыгать… Чем это я похож? У него волосы совсем светлые. А у меня… — (Ничего глупее он, конечно, не мог возразить.)

Гвидон не ответил на такие слова. Сказал про другое:

— И летчик этот, Бен Энсли, железный мужик… Такого бы отца каждому мальчишке…

Может, он вспомнил своего папашу, который, видимо, был не такой ? Или… посочувствовал Инки, который, как всем известно, о своем отце не знал ничего? Инки независимо дернул спиной.

— Можно и обойтись… Я вот живу, хотя отца не было и нет…

— Как это нет? — вроде бы удивился Гвилон. — А Егошин?

Инки буквально вытаращил глаза:

— Какой же он отец! Он у матери муж, он, конечно, хороший дядька, но… были и раньше…

Гвидон оглянулся на прикрытую дверь и посочувствовал:

— Глупый ты, Инки…

Инки обиделся всерьез:

— Если глупый, тогда чего ты… со мной…

Гвидон старательно растолковал:

— Глупый не в том смысле, что дурак, а в том, что не разбираешься в людях. И в себе…

Инки подумал и… больше обижаться не стал. Потому что и в самом деле, наверно, не очень-то разбирался. А Гвидон разрешил:

— Если разозлился за «глупого», тресни меня по башке… Хотя вообще-то друзей по башке не трескают. Особенно за справедливую критику.

Инки подумал опять. И…

— Гвидон… А ты по правде мой друг?

Гвидон помигал. Вздохнул.

— А кто, по-твоему? Двоюродная тетя?

У Инки затеплело внутри. От этакой сладковатой стыдливости и благодарности. Чтобы скрыть их, он пробормотал:

— Какая же тетя, если… мужского рода…

Гвидон взял со стола картонную коробку от купленной накануне настольной лампы (мать подарила ни с того ни с сего) и надел Инки на голову. Инки обрадованно завыл и вслепую замахал кулаками, стараясь ткнуть Гвидона по-боксерски. И один раз ткнул. Гвидон ухватил его поперек живота и уложил на постель. Оттуда слетел проснувшийся Альмиранте, замахнулся на Гвидона растопыренной лапой. Он не мог позволить, чтобы кто-то обижал его Инки. Хотя бы шутя…

В декабре клубу-театру «Штурманята» неожиданно вернули полуподвал. Зоя обрадованно рассказывала, что вмешались журналисты. Она, мол, обращалась в редакцию, но не думала, что будет прок, а прок все-таки получился, потому что пришел туда новый редактор, который решил, видимо, бороться за справедливость и где-то как-то «прижал» чиновников. Инки не очень понял, где, кто и как боролся во всей этой заварухе. Он думал главным образом о своей роли — котенка Оськи. И чем ближе премьера, тем сильнее начинал снова трусить. Полянка его успокаивала, но похоже, что трусила и сама.

В длинном помещении полуподвала, которое служило зрительным залом, все оказалось так, как было раньше. Ряды скамеек, дощатая сцена, сшитый из пестрых лоскутов занавес. Пришлось только заново тянуть кем-то оборванные провода и налаживать светильники и магнитофоны. Этим занимались главным образом Гвидон и Валерий да еще электрик из домоуправления Витя.

В комнатушках-мастерских сохранились инструменты. В комнатке побольше, которая называлась «кают-компания», — круглый стол и старенький электрокамин.