Евгений Рысс - Приключения во дворе

И раз за разом горошина оказывалась не под той формочкой, на которую указывал Миша.

Миша сидел красный, потный и всё ждал, когда же счастье повернётся к нему. Но счастье не поворачивалось.

«Ничего, — утешал себя Миша, — ну проиграю я эти пять рублей и больше уж никогда-никогда играть не буду. Хорошо, что хоть играю не в долг. Отдам эти деньги, ну их совсем, и никогда больше сюда не приду».

Скоро и это утешение кончилось. У Миши было уже не пять рублей, а четыре, и уже не четыре, а три, а потом два и, наконец, не осталось ни одной копейки.

— У меня больше нет денег, — сказал он жалобно, надеясь, что Бык скажет, что раз нет, так и нечего играть, и, стало быть, дело с концом.

Но Бык проявил несвойственную ему доброту.

— Ладно, — сказал он. — Ничего не сделаешь: уговор есть уговор. Придётся тебе играть в долг.

Лицо у него было при этом недовольное, и Миша почувствовал себя виноватым перед ним за то, что Бык вынужден держать уговор, на котором настоял Миша.

Снова мелькали формочки, исчезала и появлялась горошина, и каждый раз, когда формочки застывали, Миша думал с отчаянием: «Неужели снова не угадаю?» И каждый раз под формочкой, на которую он указывал, горошины не было.

Теперь уже неумолимо рос Мишин долг. Вот уже он должен рубль, а сыграно только шестьдесят шесть игр, вот он уже должен два рубля, а ещё осталось двадцать четыре игры. Миша уже ни во что не верил, он безнадёжно указывал то на одну, то на другую формочку, и уже понимал, что ни разу не выиграет, и мечтал только об одном, чтобы скорей это кончилось, чтобы уйти и хоть на час, хоть на полчаса постараться забыть об этом.

Наконец Паша Севчук, который отсчитывал игры, сказал:

— Сто!

— Четыре сорок, — сказал Вова Бык. — Завтра отдашь.

— У меня нет, — сказал Миша. — И взять негде.

— Попроси у сестры.

— Я не могу, она спросит: на что мне?

— Ну, уж это не моя забота, — сказал Бык. — Хоть укради, а чтобы завтра были деньги.

И тут снова пришёл на помощь Паша Севчук.

— Надо дать парню выкрутиться, — сказал он. — Ну что ж, если ему в самом деле взять негде?

— Вот вечно так, — сердито пробурчал Бык, — свяжешься, а потом свои же деньги получить не можешь. Ну ладно, билетами наторгуешь, отдашь.

— А у меня на билеты нет, — сказал Миша.

— Ничего, — вмешался Паша Севчук, — я дам тебе три рубля в долг.

Вечером Миша стоял у подъезда кино и продавал билеты. Прибыли было немного, меньше рубля. Всю прибыль он отдал Севчуку. Севчук сказал ему, что Бык требует весь долг через два дня и он, Севчук, тоже не может ждать. Ужас охватывал Мишу каждый раз, когда он вспоминал о своём неоплатном долге: что делать, как вывернуться? На следующий день он опять принёс Севчуку меньше рубля, и Севчук опять сказал, что Бык прямо рвёт и мечет, грозится пойти к Анюте и потребовать долг. Мишино сердце сжалось от отчаяния. Он умоляюще смотрел на Севчука: может, этот замечательный мальчик поможет ему как-нибудь?

— Не знаю, что можно сделать, — сказал Севчук. — Ну ладно, я поговорю с Быком.

Вечером он подошёл к кино, возле которого Миша жалобным голосом предлагал билеты.

— Вот что, — сказал Севчук, — мне удалось договориться с Быком. Он согласен, чтобы ты ему отдавал понемногу, и после того, как мне всё отдашь. Но только вот какое условие: скажем, принесёшь рубль, значит, играете пять партий. Ты выиграешь, считается, что ты ему два рубля отдал. Он выиграет, значит, ты ему ничего не отдал.

Через день Миша рассчитался с Севчуком. У него осталось три рубля. Ах, если бы у него было ещё рубль сорок! Он бы всё отдал Быку и никогда бы больше не ходил за сараи. Но рубля сорока не было. И три он не мог отдать, потому что ему не на что было бы покупать билеты. Он приносил Быку то семьдесят, то восемьдесят копеек и каждый раз их проигрывал, и долг не уменьшался, и Бык грозился потребовать деньги с Анюты, и Миша теперь торговал билетами и отдавал Быку всю выручку, и чувствовал, что никогда уже не вырвется из-под власти страшного, неумолимого Вовы Быка.

Да, он запутался окончательно и безнадёжно.

Валя знал про Вовино «царство». Ходил когда-то за сараи и он. Но он был старше Миши, и, кроме того, трудная у него была жизнь. Вечная боязнь, что отец вернётся пьяный и опять учинит какой-нибудь скандал, очень сблизила его с матерью. Мать ему рассказала, что отец раньше был человек хороший, не пил и, когда решился просить её выйти за него замуж, несколько раз приходил, сидел, краснел и уходил, так ничего и не сказав. А ей смешно было, потому что она понимала, зачем он приходит, и очень его полюбила за эту робость.