Сергей Григорьев - Александр Суворов

– В оба края! – скомандовал звонарь.

И мерный благовест в оба края (три секунды – удар) поплыл над Москвой. Тут же отозвались форты ближней внутренней обороны Москвы: Симонов, Андроний, Николо-Угреши и Новодевичий монастыри.

Звонарь говорил не для своих подручных: им все это довольно известно, а для трех семеновцев, по всей видимости барчуков.

Во время своего пребывания в Москве Елизавета Петровна совершила пешее шествие на богомолье к Свято-Троицкому монастырю. Она сделала эти шестьдесят верст на больных ногах, с длинным посохом паломницы в руке. Сделав версты три с роздыхами, дебелая царица изнемогала. Ее усаживали в карету и отвозили или на пройденный ночлег, или на ночлег предстоящий. А пункт, достигнутый благочестивейшей государыней, отмечался тем, что на нем становились биваком семеновские солдаты. На следующий день царицу привозили сюда в карете, и она продолжала шествие. Звон в Москве и в Свято-Троицком монастыре и на пути не прекращался. Сержант Суворов будил своих дремлющих у догорающих костров солдат по первому удару благовеста в Москве. По мере того как паломники уходили на север, по лесной дороге, звон большого Успенского слышался все слабее. Стоя биваком у переправы через реку Учу, на полдороге между Москвой и Троицей, Суворов первый раз явственно услышал через несколько секунд после первого удара в Кремле ответный удар Свято-Троицкого «Царя».

Тогда он вспомнил, как мальчиком однажды на охоте ранним летом ночевал с отцом в избе лесника. Отец поднял его с постели до зари и повел из избы на высокий безлесный холм.

«Молчи и слушай», – сказал отец, возведя сына на самую макушку, откуда открывался до края неба необозримый простор московской земли.

Стояла тишина. Быть может, оживленные рассветным ветром, и шумели у подножия холма сосны и ели, – сюда их шум не достигал.

«Слышишь?» – тихо спросил отец.

Даже если бы он спросил полным голосом, то не заглушил бы непонятного звука. Александру показалось, что это вздохнула сама московская земля, пробужденная пригревом ласкового солнца.

«Это ударила в ответ Кремлю Троица. Чу?!»

И снова как бы вздохнула земля.

«А это Звенигород».

Поместье Суворовых – в Дмитровском уезде, между Троицей и Звенигородом. Тут, на полпути между тремя вершинами треугольника Москва – Троица – Звенигород, когда-то стояли конные караулы, чтобы вовремя дать воеводам знать о тревоге.

Благовест кончился. Большой Успенский от последнего удара долго гудел, переходя от басовых аккордов к почти неуловимым для уха звукам.

– Согрелся, старик? – ласково хлопнув по наружному краю колокола, спросил звонарь.

И колокол ответил ему чуть слышным гулом.

Суворов коснулся бронзы рукой: и в самом деле, колокол нагрелся.

– Вот чудеса: бей его кулаком со всей силы – молчит, хлопни ласково ладонью – отвечает. Попробуй, если хочешь, сам, – сказал Суворову звонарь.

Суворов так же осторожно хлопнул и убедился, что звонарь говорит правду.

– Спасибо, служивые, за помогу. Заработали на троих денежку. Ступайте к свечному ящику, скажите – я послал.

Спускаясь по темному ходу, Суворов нечаянно коснулся стены рукой: камни стен саженной толщины еще трепетали.

Суворов получил назначение в пехотный Ингерманландский полк.

В гвардейском Семеновском полку даже небогатые солдаты из дворянских недорослей имели при себе хлопцев из своих крепостных. Произведенный в офицеры Суворов немедля отправил в деревню двух хлопцев, вывезенных им из деревни восемь лет назад. К молодому офицеру явился Прохор Дубасов и неотступно просил взять его из Семеновского полка к себе, ссылаясь на то, что покойная барыня Авдотья Федосеевна взяла с него перед своей смертью клятву: «Не покинь, Прошенька, моего Сашеньку, ведь он ребенок малый, береги его». Суворов согласился, и великана перевели из гвардии в его полк.

Солдат в Ингерманландском полку одевали и кормили плохо. Обучение их велось в полку лишь для формы. Многие из них ухитрялись заниматься мастерством: чеботарили [84], вили веревки, плели рыбачьи сети, резали деревянные ложки.

Осмотревшись в полку, Суворов увидел, что из этой толпы молодых людей, насильно собранных в полк, никто не думает создавать боевую силу. Попытки Суворова говорить об этом с полковником и офицерами были встречены общим недоумением.

– Откуда такой чудак к нам явился? – удивлялись офицеры.