Марсель Паньоль - ДЕТСТВО МАРСЕЛЯ

Дрожащей рукой я четыре или пять раз перекрестил его издали. Но привидение не рассыпалось, а повернулось ко мне, осенило себя крестом, бросило вызывающий взгляд на небо и, ухмыляясь, пошло прямо на нас… Я хотел крикнуть, но ужас сдавил мне горло, и я лишился чувств.

Почувствовав чьи-то руки на своих плечах, я чуть не завопил, но услышал голос Лили.

Голос говорил:

— Эге! Это еще что! Нашел время спать!

Он поднял меня; я, оказывается, упал на бок. Я пролепетал:

— Ты видел?

— А то нет! Видел, как ты стал падать. Счастье, что кругом тимьян, иначе ты расцарапал бы лицо. Неужто тебя так сон одолел?

— О нет, — сказал я. — Это прошло. А его-то… привидение, ты не видел?

— Ничего я не видел, только опять слышал шум оттуда, сверху… Может, это впрямь охотник Мон де Парпайон… Надо быть настороже, чтобы он нас не заметил… Ну-ка погляди на мое копье!

Лили очистил ветку от коры, и она стала гладкая, как мрамор. Он дал мне потрогать острие своего «копья», отточенное, как кончик моего ножа.

Сейчас у самого края неба над Сент-Бом показались меркнущие звезды. Лили встал.

— Все готово, — сказал он. — Но еще недостаточно светло для битвы с совищами. Мы успеем зайти на Фон-Брегет, набрать воды в твои бутылки.

Я пошел за ним, шагая между росистыми кустиками лаванды.

Родник Фон-Брегет находится слева от Тауме, под небольшим утесом. Это квадратная ямка величиной с творило каменщика и глубиной примерно в два фута. Когда-то, в незапамятные времена, какой-нибудь козий пастух терпеливо долбил ее в скале, у края замшелой расселины, и ныне ямка всегда до половины полна холодной как лед родниковой водой.

Лили погрузил в воду пустую бутылку, и она, наполняясь, загулила, словно горлица.

— Вот сюда ты будешь ходить пить, — сказал Лили. — Родничок не высыхает и дает десять литров в день, не меньше!

Тут меня осенило: я нашел выход, которого тщетно искал последние несколько минут. Лицо мое изобразило тревогу, и я спросил:

— Десять литров? Это точно?

— О да! А может, даже пятнадцать.

Вне себя от изумления и негодования, я воскликнул:

— Ты шутишь?

— О, ничуть! — ответил Лили. — Если я говорю пятнадцать, можешь мне верить!

— И по-твоему, я обойдусь пятнадцатью литрами воды?!

— Как-никак ты же все это не выпьешь.

— Нет. А умываться чем?

— Да на мытье хватит и пригоршни воды. Я усмехнулся:

— Тебе — пожалуй. Но мне-то нужно намыливаться сверху донизу!

— Почему? Ты больной?

— Нет. Но пойми ты, я же городской, значит, во мне так и кишат микробы. А микробов надо остерегаться!

— А что же это такое?

— Они вроде вшей, но такие малюсенькие, что ты их и разглядеть не можешь. И значит, если я не буду каждый день мыться мылом, они мало-помалу меня заедят, и в одно прекрасное утро ты найдешь меня в гроте мертвым, тебе останется только принести заступ и зарыть меня в землю.

При мысли о таком плачевном исходе мой дорогой Лили пригорюнился.

— М-да, — сказал он, — вот пакость-то какая!

А я, бессовестный, подло на него обрушился:

— Это ты виноват! Зачем обещал, что на Фон-Брегет будет сколько угодно воды!

Лицо Лили выразило отчаяние.

— Но я же не знал! У меня-то микропов нет! Я даже не знаю, как их звать по-провансальски! Я, как и все, моюсь по воскресеньям. И даже Батистен говорит, что часто мыться — противно природе и что от этого бывают болезни! А Мон де Парпайон — он ведь никогда в жизни не мылся, а ему за семьдесят, а ты погляди на него, он еще молодчик!

— Ладно, ладно, не оправдывайся! Сорвалось наше дело, и как сорвалось! Это полный крах, но, в общем, у тебя это вышло ненарочно… Судьба… Так суждено было…

Опершись на свое копье, я торжественно сказал:

— Прощай. Я побежден. Возвращаюсь домой.

Я взошел на плато. Заря оторочила алой каймой далекую гряду Святого Духа.

Но, пройдя метров двадцать, я остановился. Лили не последовал за мною, и я боялся, что он потеряет меня из виду в рассветном сумраке. Я воткнул в гравий древко копья, обхватил его руками и склонил на него чело, застыв в позе скорбящего воина. Это оказало немедленное действие. Лили мигом прибежал и обнял меня.

— Не плачь, — твердил он, — не плачь… Я усмехнулся:

— Это я-то? Я плачу? Нет, мне не плакать хочется, а кусаться! Ладно, не будем об этом…

— Дай мне твои вещи, — сказал Лили. — Раз я во всем виноват, я и должен нести.

— А твой мешок?

— Я его там оставил. Заберу днем. Теперь пошли быстро, пока они не прочли твое письмо. Они наверняка еще спят…