Марсель Паньоль - ДЕТСТВО МАРСЕЛЯ

После завтрака Лили ушел, сказав, будто мать ждет его, чтобы молотить горох; в действительности же он собирался обследовать погреб и пополнить мои запасы съестного. Лили знал, что его мать сейчас в поле.

Я сразу поднялся к себе в комнату, сказав, что хочу сложить свои вещи перед отъездом, и написал следующее прощальное письмо:

Мой дорогой Папа, Моя дорогая Мама, Мои дорогие Родители!

Главное, не волнуйтесь. Это ни к чему. Теперь я нашел свое призвание. Это: быть Аттшельником.

Я взял с собой все, что нужно.

Что до моего учения, то теперь уже поздно, потому что я от него Отказался.

Если это не удастся, я вернусь домой. Мое счастье — это Приключения. Ничего опасного тут нет. Я взял две таблетки Аспирина Фармацевтических заводов на Роне. Не теряйте самообладания.

И потом, я не останусь совсем один. Кое-кто (кого вы не знаете) будет носить мне хлеб и сидеть со мной, когда гроза.

Не ищите меня: я ненаходим.

Позаботься о здоровье мамы. Я буду думать о ней каждый вечер.

Наоборот, ты можешь гордиться, потому что чтобы сделаться Аттшельником, нужно Мужество и оно у меня есть. Это доказательство.

Когда вы опять сюда приедете, вы меня не узнаете, если я не скажу: «Это я».

Поль будет немножко завидовать, но это ничего. Обнимите его крепко-крепко за его Старшего Брата.

Нежно целую вас и особенно мою дорогую маму.

Ваш сын Марсель Аттшелъник Холмов.

Затем я отправился за старой веревкой, которую видел в траве подле колодца. В ней было метра два, и во многих местах она перетерлась, оттого что на ней поднимали из колодца ведро с водой. Но я считал, что эта ветхая веревка выдержит мою тяжесть и я могу спуститься по ней из окна моей комнаты. Я вернулся в дом и спрятал свою добычу под матрац.

Я приготовил изрядный «узелок» с пожитками; там было кое-что из белья, пара башмаков, «остроконечный нож», маленький топорик, вилка, ложка, тетрадь, карандаш, моток шпагата, кастрюлька, гвозди и несколько старых, выброшенных за ненадобностью инструментов. Все это я спрятал под свою кровать, решив увязать потом в одеяло, едва мои домашние лягут спать.

Две мои сумки лежали на покое в шкафу. Я набил их сухим миндалем, черносливом и сунул туда немного шоколаду, который стянул из свертков и тюков, приготовленных для отправки в город.

Я был необычайно воодушевлен этими тайными сборами и бегством. Беспардонно роясь во всех вещах, даже в вещах дяди Жюля, я сравнивал себя с Робинзоном, который, обследуя трюм затонувшего судна, обнаруживает несметное множество бесценных сокровищ: молоток, зернышко пшеницы, моток бечевки…

Когда все было готово, я решил последние часы перед разлукой посвятить матери.

Я старательно почистил картошку, перебрал салат, накрыл на стол и то и дело бегал к маме целовать ей ручки.

Последний обед был отменно вкусным и обильным, словно отмечалось какое-то радостное событие.

Никто ни единым словом не выразил сожаления по поводу отъезда. Напротив, все явно были рады вернуться в город-муравейник.

Дядя Жюль заговорил о своей службе, отец признался, что надеется к концу года получить «академические пальмы» [33], тетя Роза вспоминала, что в городе есть газ… Мне было ясно, что они уже уехали.

Но я, я оставался здесь.

О железную оковку ставня звякнул брошенный камешек. Это был условный знак. Уже совсем одетый, я медленно отворил окно. Снизу, из мрака, донесся шепот:

— Собрался?

В ответ я спустил шпагат со своим узелком. Затем, приколов булавкой к подушке свое «прощальное письмо», я крепко привязал к шпингалету конец веревки. Послав воздушный поцелуй спавшей за стеной маме, я соскользнул по веревке на землю.

Лили стоял под оливой. Я с трудом его различал. Он шагнул ко мне и тихо проговорил:

— Пошли!

Подняв лежавший в траве довольно увесистый мешок, он с усилием взвалил его на плечо.

— Тут картошка, морковь и ловушки, — сказал он.

— А я взял хлеб, сахар, шоколад и два банана. Иди, поговорим потом.

В молчании взобрались мы по склону до Птитё.

Я с наслаждением вдыхал свежий ночной воздух, нимало не тревожась, что начинается новая жизнь.

Ночь была тихая, но студеная, ни звезды на небе. Я прозяб.

Крохотный народец, населяющий страну каникул, певцы лета — насекомые не нарушали больше печального безмолвия невидимой осени. Лишь вдалеке ухал филин да взывал тонкий голос какой-то совки, который в точности повторяло унылое эхо у Рапона.