Герман Балуев - ХРОНИКЕР

— Во! Понял? — сказал Слава. — Все есть. Да не для всех. — Он сел за стол и вопросительно посмотрел на меня. Я вопросительно посмотрел на Мальвина. Тот показал глазами на ящики, полки и холодильники: дескать, пожалуйста, берите, берите. — «Последний нонешний дене-е-о-чек гуляю с вами я, друзья!» — тихонечко пропел Слава, потирая руки и горделиво-весело взглядывая то на Мальвина, то на меня. Мальвин цепко в него всмотрелся, как бы силясь проникнуть в самую его душу, опустил глаза, ничего не сказал.

Я вынул из ящика бутылку коньяка, поставил перед Славой на стол. Помедлил выудил из бумажника десятку и дал Мальвину. Тот молча положил десятку в коробку из-под печенья и вернул ее, где была, на полочку рядом с календарем.

— А сколько он стоит? — кивнув на коньяк, спросил я запоздало.

— Пятнадцать рублей, — бесцветно сказал Мальвин.

Я протянул ему еще пять рублей. И Мальвин всё с тем же выражением внимательности положил пятерку в коробку.

— Народ-то как на это дело смотрит? — Я показал глазами на холодильники.

— Так это для народа и есть. — Мальвин сделал чуть заметную паузу, словно обозначил улыбку. — Для тех, кто любит «Мираж».

— Ага, — сдирая пробку, подтвердил Слава. — Курулин любит тех, кто любит «Мираж», и заставляет любить их начальника ОРСа. — Он поднял голову и показал на Мальвина. — Начальник ОРСа! Товарищ Мальвин! Виталий Викторович! Тоже... — со значением сказал Слава. — Все был на подхвате, в агентах. И вдруг всплыл!

— Г... всплывает, — сказал Мальвин.

Он был одет в дешевенький серый костюм и серую рубашку под галстук, который выглядел так, словно Мальвин повязал его несколько лет назад. Серые плоские и аккуратно подстриженные волосы были гладко разведены на пробор. Но главное в нем — это было как бы его отсутствие. Он самим своим стертым обликом, самой своей бесшумной повадкой как бы предлагал считать его отсутствующим, не останавливать на нем внимания. У него было круто сужающееся к подбородку личико с мелкими правильными чертами и внимательными, как у выскочившего из норки зверька, глазами.

— Во дьявол! — сказал Слава.

Мальвин отобрал у него бутылку, зажал коленями и ловко, одной рукой, открыл пробку.

— Ну, — разлив, сказал Слава, — давай! Чего ж ты телеграмму хотя бы не дал, а? Мы б тебя, как положено, встретили. Правда, Мальвин? Могли бы даже с оркестром. А чего?

— Это в наших силах, — сказал Мальвин.

Слава налил по второму разу, оставив пустым стакан Мальвина.

— У него язва, — сказал он мне. — Манную кашу жрет. Верно, Мальвин? А ему колбасу доверили. Че, Мальвин?.. Зачем это тебе?

— Мне это ни к чему, — сказал Мальвин, внимательно глядя на Славу.

— Давай, — сказал мне Слава. — Со свиданьицем. «Последний нонешний дене-о-очек гуляю с вами я, друзья!» — Схватил пряник из коробки, зажевал и, встретив взгляд Мальвина, пошарил в карманах, но ничего не нашел. — Дай ему пятнадцать копеек, — сказал он мне.

Я дал Мальвину двадцать копеек, и тот положил монету в коробку из-под печенья.

— Во жмот! — хохотнул Слава.

— Я не ворую, — сказал Мальвин.

— Ты ему верь, — сказал мне Слава.

— Я ему верю.

Худой маленький Мальвин выжидающе смотрел на нас. Его левая, затянутая черной кожей рука мертво лежала на колене.

— И все равно с утра до вечера только и делаю, что боюсь — посадят.

— Чего так?

— В прошлом — одни судимости, — сказал Мальвин. — Чуть что... — Он посмотрел на меня вопрошающе и показал глазами на ящики. — Хотя бы за этот дефицит.

Разговор подбирался к Курулину. Я спросил, за что они, эти «одни судимости».

— Вы правильно написали в своей книге, Алексей Владимирович, — подождав, не добавлю ли еще чего, сказал Мальвин. —«А по весне опять объявился Крыса, — процитировал он ровным вежливым голосом. — Сбежал из Донбасса, куда направлен был после окончания ремесленного училища на восстановление взорванных и затопленных фашистами шахт. Но то ли в выжженных солнцем степях затосковал он по родным березовым гривам, то ли шахта оказалась не по плечу малосильному хлипкому Крысе, только, внезапно появившись в затоне, стал он скрываться в сарае, которых было целое скопище за истоптанным двором «большого дома». — Мальвин задумался, чуть наморщив лобик. — Впрочем, что значит — скрывался? С наступлением темноты он появлялся на людях, всем своим поведением показывая, что он вне закона, что он беглый. Не отвечал на вопросы, лишь ухмылялся или ронял непонятную и многозначительную реплику. Одетый в какую-то бесцветную рванину, с острой крысиной мордочкой, с блестящими черными бусинками глаз, — от него так и пахло тюрьмой...»— Мальвин смолк и вопросительно посмотрел на меня.