— Да, — согласился Яков Ильич, — и вчера тоже. Но зато завтра у тебя будет сколько угодно машин.
— Очень хорошо, что ты не заставил меня просидеть здесь часа четыре, прежде чем сообщить эту новость. Но всё же я поеду сегодня. Городской транспорт, слава богу, работает.
Я поднялся, натянул плащ и без всякого энтузиазма потащился к выходу.
…Возвращался я поздно вечером. Когда автобус дошёл до Стрельны, мне захотелось ещё раз взглянуть на давно знакомую рыбацкую деревушку. В пелене мокрого тумана деревушка показалась мне скучной, и я не задержался в ней долго. Усталый, сел я в трамвай и тихо подрёмывал на заднем сиденье. При въезде в город трамвай начал заполняться людьми. Освещённый изнутри тёплый вагончик медленно полз в неуютном пространстве новостроек. Мягко покачивало. Сквозь дремоту возникали в моём сознании то будущие кадры фильма, то обрывки случайных разговоров, то лица знакомых, вписанные в только что «осмотренный» пейзаж.
Очнулся я от перебранки.
— Безобразие, — тяжело дыша и отдуваясь, говорил румяный толстяк. Он едва умещался на маленьком боковом сиденье. — Всё он видит и слышит, а только не научен как надо!
— Их ничему теперь не учат, — взвизгнул кто-то позади меня.
Вскоре я понял, что весь этот шум поднялся из-за мальчишки, не уступившего места пожилой женщине. Женщина стояла рядом с ним, держась за поручни. Она молчала. Её серое лицо было непроницаемо. Мальчишка тоже молчал. Он втиснулся в скамейку, вздёрнул угловатые плечи и, почти свернув шею, уставился в окно. Он делал вид, что никого не слышит и не видит. А может быть, он действительно не слышал и не видел?
Я поднялся и предложил женщине своё место. Она посмотрела на меня удивлённо и села. Все зашумели ещё громче, сочувствуя мне и осуждая мальчишку. Я прошёл на площадку, даже обрадовавшись случаю встряхнуться от дремоты. Оттуда я посмотрел на мальчишку и обомлел: передо мной был герой нашего фильма. Рыжие волосы, стриженные коротко и неровно, торчали, как иголки у ежа. Лицо худое, чумазое, с редким выражением упрямства и угрюмости. Из коротких рукавов старого пальто торчали красные, обветренные руки, сжатые в кулаки.
Почувствовав, что я смотрю на него, мальчишка метнул в меня злой взгляд. Как только трамвай остановился, он вскочил и бросился к выходу. Я не успел схватить его за руку и неожиданно для самого себя вывалился из трамвая следом.
— Постой! — крикнул я мальчишке, но он перебежал дорогу перед носом остановившегося автомобиля и оказался на тротуаре. Трамвай тронулся, автомобиль поехал тоже.
— Остановись! — кричал я через дорогу, но мальчик уходил от меня быстрыми шагами. — Эй, там, задержите парня! — крикнул я.
Кто-то сказал:
— Украл, видно, что-то.
Кто-то бросился следом. Мальчишку остановили.
Когда я настиг его, мне пришлось пробиваться сквозь толпу.
— Товарищи, он ничего не украл, — сказал я. — Разойдитесь, пожалуйста. Спасибо.
Но никто не расходился. Только мальчишка попытался улизнуть, но я крепко держал его за руку.
— Ты мне нужен, — шепнул я ему.
В ответ он тихо ругнулся.
— Товарищи, — обратился я к толпе, — пожалуйста…
В толпу влезла старушка и протянула мне что-то.
— Он не украл, ты сам потерял, мила-ай.
Старушка совала мне в руку кепку. Я провёл рукой по волосам — голова была не покрыта.
Люди, окружавшие нас, стали понемногу терять интерес к происходящему и расходиться.
Я сунул мальчишкину руку себе в карман, и мы пошли мирно вдвоём, вроде бы даже под руку. Вернее, я шёл, а он упирался.
— У меня к тебе дело, — сказал я. — Хочешь сниматься в кино?
Мальчишка молчал.
— Ты кино любишь? Про войну любишь смотреть? — спросил я. — А мы как раз фильм про войну снимаем, и там есть одна роль… Хотел бы сыграть?
— Нет, — резко сказал мальчик и остановился. Он смотрел на меня с ненавистью. От ненависти он даже косил глазами. — Пустите! — Он рванул руку, но я держал крепко.
— Так ты что же — кино не любишь? — спросил я разочарованно.
— Пустите! — дёрнулся мальчик.
Не знаю, как это получилось, но мальчишка вывернулся, вырвал из кармана руку и снова дал дёру.
Читать дальше