Юдит Куккарт - Лена и ее любовь

— И как такую отличную машину в Польше не украли? — интересуется Дальман и поглаживает приборную панель, будто лошадиную шею. Все-таки на этот раз «Польша», не «Силезия». Атлас автодорог зажат между колен. Он всегда сидит в такой позе, даже если между колен у него пусто.

Поворот шоссе, проезжают мимо бара. Лена успевает прочитать название: «Бабель». На бельевой веревке висят кроссовки. Проезжают мимо аиста в гнезде. Проезжают мимо лотков с цветами и медом, мимо женщин в платках на голове.

— Вот что бросается в глаза, когда смотришь на здешний ландшафт… — заговаривает Дальман, но никуда не смотрит. Он расправляет в атласе загнувшиеся уголки страниц. Только после этого ему удается высказаться.

— Вот попробуйте-ка вернуться… — и тут он делает глоток из фляжки. Лена принюхивается. Настоящий коньяк? Нет, Веккья-Романа.

— …в тысяча девятьсот сорок пятом году, — продолжает Дальман, — попробуйте-ка вернуться, да в бюро прописки заявить глупенькой барышне по фамилии Крузе, что вы прибыли из Освенцима. А у Крузе до войны была любовь с единственным в городе коммунистом, и тот погиб в концлагере. Жуткое дело, да еще Крузе, собираясь на работу, забыла одну из бигуди на голове. Что теперь делать? Как я ей скажу про Освенцим? А про бигуди говорить или нет? Вот так, на пределе, и заявляешь, что приехал из Бжезинки. Потому что про Бжезинку никто ничего плохого не слышал, по крайней мере, в сорок пятом. Вот так: смотришь мимо бигуди и уверяешь себя, что это серебряная заколка.

— Бжезинка, — повторяет она, представляя узкий пешеходный мостик над путями, а наверху машут поезду школьники, а в сторону Бжезинки через их тени на земле шагает молодой человек, блондин. Между рельсами у седьмой и восьмой платформ растет высокая трава.

Левой рукой она шарит по карманам.

— Зажигалку ищете? У меня и не такие вещи пропадали, — и Юлиус Дальман делает следующий глоток.

Солнце висит низко. Она вытягивает шею, чтоб не било в глаза. И покуда Дальман разворачивается к священнику, будто хочет приглядеть за собакой, приснувшей на заднем сиденье, Лена предается воспоминаниям. Как-то в субботу она отправилась с мамой на кладбище. Мама ходила поливать могилки. В том числе и незнакомые, если их мучила жажда, если ей нравилась фамилия или надпись на камне. С той июльской субботы Лена дома не бывала. Посидели подольше под буком у могил. «У богатых», как говорила мама. Когда-то она сиживала тут с Леной в коляске, и та, лежа на спинке, агукала нижней стороне буковых листочков. Их светлым пузикам. Мама любила отдыхать «у богатых». Прежде она продавала фарфор и выглядела как Джекки Кеннеди. Прежде, когда еще дети были на дворе. Мужчины всегда заговаривали с ней на улице, стоило только замедлить шаг, даже если с дочкой за руку. Когда они возвращались с кладбища к автобусной остановке, красноватый отсвет лежал на надгробиях и с неба опускалась синева. Между ними лейка, ритмично плещется вода на донышке, и шаги прохожих в сумерках становятся быстрее. Они тоже заторопились. «Автобус!» — воскликнула мама. А потом робко: «Ты приедешь на Рождество?» Лена, уклонившись от ответа, стала сравнивать расписание и время на часах. Тут и автобус остановился, так что отвечать ей не пришлось. Облегчила матери конец года. Лена уехала на вокзал без чего-то девять. Причин оставаться хватило ровно на один день. Обернулась. Мама махала ей пустой лейкой, а когда подняла руку повыше, стало видно сердце. И тут вспыхнули уличные фонари. Свет разделил их. Автобус повез единственного пассажира, Лену, по безлюдным улицам С.

— Лена!

— Что такое?

— Осторожно, — предупреждает Дальман.

На обочине женщина крепко держит козу. Лена медленно едет мимо. В заднем зеркале она, кажется, видит, как женщина взглядом козы, а коза взглядом женщины смотрят вслед западному автомобилю, который еще не украли.

И включает радио погромче. Судя по интонации, передают прогноз погоды. Названия городов различимы, пойдет дождь, не пойдет — тоже. Краков, Познань, Люблин. И что такое с этой Польшей! Польша кажется ей страной, куда она вернулась, хотя отроду тут не бывала. Польша — страна ее тайной внутренней географии. Красные поселковые дома, дешевые грубые шторы, грязные вокзальчики и злобные детские площадки, где такие же злобные, не по годам зрелые мальчишки заглядывают тебе под юбку на горке. И небо вечно свисает до самой веревки с постиранным бельем.

— Уже вечер, — говорит священник. — Куда мы сегодня успеем добраться?