Вильям Козлов - Маленький стрелок из лука

Да, муж все сделал, чтобы убить в ней художника. И она поверила ему, забросила краски, кисти... Лишь придя в себя после развода, стала понемногу заниматься тем, чему ее шесть лет учили в институте, но настоящей веры в себя еще не было. И поездка на Север, может быть, вернет ей эту утраченную веру...

Кирилл взял ее за руку и, заглянув в грустные глаза, сказал:

- Я только сейчас поверил, что ты со мной, рядом...

Но она еще была очень далеко от него. В этом ему еще придется не раз убедиться...

Она видела, как он обрадовался ей. И сейчас, в самолете, Евгении захотелось сделать ему что-нибудь приятное. По натуре она была отзывчивой и доброй женщиной. Этим в свое время и воспользовался ее муж...

- Ты победил, Финдлей, - сказала она, впервые назвав его на "ты". И с улыбкой прочла:

- Кто там стучится в поздний час?

"Конечно, я - Финдлей!"

- Ступай домой. Все спят у нас!

"Не все!" - сказал Финдлей!

Кирилл, сколько ни напрягал память, не смог вспомнить ни одной строчки из Бернса, а ему нравилось это лаконичное и игривое стихотворение.

- Мы летим, Кирилл? - повеселев, спросила она.

- Я давно лечу, - с улыбкой ответил он. - А ты только что оторвалась от земли.

И это была правда.

Я вас люблю...

Деревушка Клевники с трех сторон окружена водой. Огромное озеро Олень почему-то пощадило вытянутый языком кусок суши, на котором в беспорядке разбросано десятка два крепких деревянных изб. Года три назад озеро вдруг разгневалось на деревню и весной захлестнуло ее волнами. Год в деревне никто не жил, потому что избы почти до половины стояли в синей воде. Жители переселились в соседнюю деревню, а сюда лишь приплывали на моторных лодках-карбасах посмотреть на свои полузатопленные дома. Через год Олень смилостивился и отступил, люди снова вернулись в Клевники. До сих пор верхняя часть домов отличается по цвету от нижней, побывавшей под водой, более темной, кое-где с остатками засохших бурых водорослей. Небольшие, срубленные из крепких сосновых бревен бани спускались к самой воде. Вволю напарившись, молодые, да и старики, выскочив из бани в чем мать родила, в облаке пара, шарахались в озеро. Побарахтавшись с минуту в ледяной воде, снова заскакивали в баню.

Кирилл поселился у старика Феоктиста. Тому было что-то около восьмидесяти лет, в деревне все его звали дедушкой Феоктистом, а как его фамилия, старик и сам не помнил. Жил он с правнучкой Глашей, востроглазой и юркой, как юла. Глаша была сиротой. Как иногда случается на северных озерах, ее родители-рыбаки попали в сильный шторм и утонули. Олень большое и суровое озеро. Не один рыбак нашел свою могилу на его дне, а до дна не так-то близко. В некоторых местах глубина в озере до трехсот метров. Глашины родители погибли три года назад в большой разлив. В тот год деревню-то и затопило. Сейчас Глаше восемь лет, она уже ходит в школу, но иногда в девчоночьих, чуть раскосых глазах с золотыми ресницами сквозит недетская печаль, хотя большую часть дня девочка весела и подвижна. Она очень любопытная, первые дни так и ходила за Кириллом, будто веревочкой привязанная. Глаза у нее чистые и синие, как озерная вода в спокойную погоду, льняные волосенки тонкие и мягкие, как паутина. Иногда она их заплетает в две тоненькие косички, торчащие по обе стороны головы, будто мышиные хвостики. Когда Глаша по своей привычке громко и быстро говорила, хвостики мелко-мелко дрожали, а поговорить девочка любила.

- И че вы, дяденька Кирилл, мужиков наших пытаете? - спрашивала она, задирая к нему свое маленькое живое личико. - И старушек наших пытаете? Вон давеча бабушку Нюту пытали. А че она вам сказать-то может, ежели глуха как камень? Вы лучше со мной разговаривайте... Я люблю книжки с картинками читать и оё-еёй сколько всего знаю!

- Знаешь? - подзадоривал девочку Кирилл. - Ну тогда скажи: сколько твоему дедушке лет?

-Феоктисту-то, - морщила маленький белый лобик Глаша. - Много... И убежденно добавляла: - А сколько в сам деле, никто не ведает. Даже сам дедушка.

- А тебе сколько?

- Дедушке в петров день именины, а я счастливая - родилась в пасху! - с гордостью говорила Глаша.

- Ты знаешь все религиозные праздники, - усмехался Кирилл.

- Я в бога не верю, - отвечала девочка. - Боженьки нет. Учителка говорила. А дедушка верит. Я сама видела, как он крестится, когда гром-молния засверкает. И зеркало зачем-то полотенцем закрывает. И самовар... Зачем он закрывает, дяденька Кирилл?

Этого Кирилл и сам не знал, но чтобы не упасть в глазах Глаши, переводил разговор на другое: