Митчел Уилсон - Встреча на далеком меридиане

- Видите ли, - сказала Валя тоже упрямо, хотя и с улыбкой, - у нас на это смотрят иначе. Вероятно, мы гораздо сплоченнее, чем вы. Если наша девушка увлечется иностранцем и отношения у них настолько серьезны, что они намерены пожениться, тогда... быть может... это ничего, но друзья девушки должны наверняка знать, что это - серьезно. Если, наоборот, они просто дружат, встречаются от случая к случаю, разговаривают - тогда тоже ничего, хотя и несколько хуже: ведь всегда найдутся люди, которые будут думать, что это больше, чем дружба.

- А если и так? - беспомощно спросил он.

Валя вздохнула.

- Вы, наверное, уже заметили, что нам свойственна сплоченность. Иногда она проявляется даже чересчур сильно, но что поделать - мы такие. Русские мужчины не испытывают радости при виде русской девушки - серьезной девушки, конечно, - с иностранцем. Они просто не могут этого переварить. Им обидно. Уж не знаю, что это - чувство ответственности или собственности. Впрочем, сами они не видят особого греха в том, чтобы поухаживать за иностранками. Но я же говорю, ничего не поделаешь, мы такие. Да и не только мы, русские. Я думаю, почти везде это так.

- Значит, вот это и беспокоит Гончарова? - медленно спросил Ник, не вполне веря ей.

- По-моему, да, отчасти, - спокойно сказала Валя.

- А, черт бы меня взял!

- Вы сердитесь?

- Да, пожалуй. Даже смешно, до чего это не похоже на то, что я себе представлял. Смешно, но и оскорбительно. Для меня невыносимо, что от меня отгораживаются стеной. Мне очень неприятно чувствовать себя каким-то неполноценным. Послушайте, вот я сижу вмести со всеми...

- Вы не поняли. Никто ничего не имеет против вас лично. Все очень хорошо к вам относятся. Митя восхищается вами, я это знаю. И вы знаете, как я хочу быть вашим другом.

- Правда? Тогда позвольте задать вам вопрос: можем мы Опять встретиться вне института? Поедем мы с вами на будущей неделе к Ушакову?

- Да, мы можем встретиться, - негромко сказала Валя. - И к Ушакову мы поедем. Пусть говорят что угодно. Я сама знаю, что правильно и что неправильно. - Она положила руку на его запястье. - Нам пора возвращаться. Нас, наверное, уже ждут. И не сердитесь пожалуйста.

- Постараюсь, - ответил Ник. - Но надеюсь, что все обстоит так, как вы говорите.

В их отсутствие у Горячева появились новые гости.

Солнце начинало опускаться. Все лениво развалились на лужайке. К щенку сеттеру прибежали соседские собаки и, заливаясь лаем, подняли в дальнем углу сада сумасшедшую возню. Составилась партия в крокет - в ней участвовала и Валя, неожиданно проявившая упорное стремление выиграть. Звонко стучали крокетные шары, шумно дышали запыхавшиеся собаки, на лужайке шел неторопливый, бессвязный разговор.

Ник полулежал, опершись на локоть, и думал о том, что с первого взгляда все это ничем не отличается от тихого воскресного времяпрепровождения в любом другом уголке мира. Но теперь он знал, что это не так, хотя бы потому, что он и его здешние друзья встретились, имея за плечами такой разный жизненный опыт, такие разные исторические эпохи. Эти люди знали такое, чего никогда не знал ни один американец его поколения, они пережили бурные вихри истории, пережили революцию, голод, террор, эпидемию, войну, героизм, предательство, репрессии, отчаяние и новые надежды. И возможность наслаждаться таким безмятежным воскресным днем, который для него был лишь повторением того, что он знал всю свою жизнь, они получили всего несколько лет назад, после десятилетий лихорадочных метаний, ценою неисчислимых потерь.

Возвращались в Москву уже в темноте.

- Спасибо, что разрешили использовать вас, - сказал Гончаров, улыбаясь. - Вы были моим подарком Горячеву, старик очень вам обрадовался. Видите ли, я ему многим обязан. - Он протянул Нику бутылку, завернутую в газету. Возьмите, если желаете. Я не отдал ему, потому что ваш визит был гораздо важнее, чем это. Вот так-то! Будущее воскресенье - целиком ваше. Еще раз спасибо вам.

Ник не знал, что и думать. Валя, сидевшая позади, молчала. Искренность Гончарова не оставляла сомнений. То, что он говорил, безусловно было правдой, но вполне возможно, что Гончаров и не подозревал, какую долю правды он скрывает даже от самого себя. Ник понимал только одно: незаметно и неизвестно, когда и как в каждом из них произошла какая-то перемена, и постепенно все трое становились совсем иными, чем прежде.

И все же, вернувшись в гостиницу, он тотчас справился, нет ли ему письма из Вены.

На другое утро в кабинете Гончарова тоже ощущалась перемена: вместо прежнего доверия воцарилась заметная напряженность. Ни словом не обмолвившись о вчерашней поездке, Гончаров заговорил с Ником точно в таком же тоне, каким они разговаривали в субботу днем.