Странности любви

— Повеселились? — усмехнулся Калинин, заметив Танино удивление. И, кивнув на противоположный ряд кресел, разъяснил: — Вон он, автор, Лева Форин.

— Наш Лева? — не поверила Таня, обернувшись на Леву, который тихо улыбался своим мыслям на заднем сиденье, с неизменной корреспондентской сумкой на коленях. — Тот самый Л. Форин? Именно он подложил такую большую свинью нашим Вооруженным Силам?

— Думаете, он специально? Показать новую нравственность бывшего "подлого сословия"?

Калинин пожал плечами:

— Боюсь, Танюша, вы видите больше, чем сам автор.

В следующий раз Таня подсела к "молодым" — выяснить у Льва Форина, специально ли он поместил свой двусмысленный снимок на обратной стороне калининского очерка или нет.

Лев только улыбнулся и промолчал. Зато другие на нее набросились:

— Вы, Танечка, уделяете слишком много времени метру Калинину! Не верьте этому старому демагогу! Его поколение себя дискредитировало всей своей жизнью. Держитесь лучше нас, молодых, не прогадаете.

— И чем он только вас обворожил, Танечка? Уж не своим ли серебром? — и лукавый взгляд, и поглаживание воображаемой бородки. — А может, своим латунным золотом? — и рука скользит к воображаемой медали на лацкане пиджака.

— Зачем обижаете хорошего человека? — вступился за Таню Форин. И, открыв свою корреспондентскую сумку, достал оттуда конфету "Белочка", угостил: память о Родине.

— Спасибо. А я думала, у вас там аппаратура. Вы не снимаете Каир?

— Хоть тут отдохну от съемок, Танечка…

Форин снова ушел в себя, забыв про Таню, и она тихонько поднялась, пересела к Калинину.

— О чем это они вам напевали? — поинтересовался Михаил Ильич. И, угадав, откуда ветер дует, вздохнул: — Ох, уж эти мне молодые! Давно за сорок, а они все еще в литературных мальчиках бегают. Мускулов много, а мастерства — кот наплакал. Вот и шумят: свергают, топчут… Борцы, называются! А в конечном счете борются за собственное место, за льготы, которые дает членский билет. Вы не представляете, Танюша, какая сейчас идет грызня в Союзе писателей…

Калинин принялся рассказывать о литературной грызне, о новых "западниках" и старых "славянофилах", "русофобах" и всех остальных… Таня не всегда улавливала суть — уж больно сложен литературный процесс… Одно поняла: борются в основном те, кого не печатают. Те, кто "в струе", в драки особо не лезут.

— Нового, Танюша, человечество уже изобрести не может. Так, модификации прежних моделей… Знаете, как изменилась простая формула "ты — мне, я — тебе"? Ты — мне, я — ему, а уже он — тебе.

— Разве и в литературе есть рэкет?

— У вас быстрая реакция, Танюша, — похвалил Калинин. — Не хотите попробовать свои силы в литературе? У меня как раз освободилось место литсекретаря…

Таня хотела спросить, что делает литсекретарь, но постеснялась.

А между тем вокруг кипела торговая жизнь. Времени на магазины правда не оставалось: программа напряженная, заканчиваются поездки поздно, и большинство магазинов уже закрыто. Но мелкие лавчонки торгуют вовсю, зазывалы чуть не за руку хватают, затаскивают вовнутрь. От их криков, мельтешения красочных витрин, яркого света — рябит в глазах, закладывает уши.

Как-то небольшой группой они возвращались в гостиницу через центр пешком. Со всех сторон неслись зазывные крики — на английском, французском, итальянском:

— Скарабей, сеньора, скарабей!

— Пирамидас, пирамидас, мадам!

— Папирус, сэр, сувенире…

Таня задержалась у небольшого лотка с раскрашенными свитками папируса — оригинальный сувенир, а главное — дешевый. Лев Форин тоже протиснулся к лотку, Калинин прикрывал тыл. Торговец перевел взгляд с Тани на Форина, глянул на их пыльную обувь, снова на лица и вдруг обрадованно забормотал: "Русский? Русский? Икра? Водка? Шампань? О-о, бизнес, чейндж, чейндж", — показывал поочередно на свой товар и на Левину сумку.

Странно они тут английское "чейндж" понимают, усмехнулась Таня, отходя от лавки.

— Здесь это значит — безденежный обмен, товар на товар. Чейндж, одним словом. У наших-то где валюта? Вот и шуруют вовсю. Унизительно, говорите? А мы привыкли к этому. Раз унизишься, зато на несколько лет себя обеспечишь. И детишек, самое главное… Ой, да какие там сливки, Танечка! Ни сливок, ни молока не осталось, не видите, что ли?

Таня остановилась, молча уставилась на Форина.

— Шампань, водка? — подскочил к ним какой-то торговец.

— Нет! — резко ответила Таня, отходя от грязно одетого торговца.